сбора данных груба и старомодна, но отличается энтузиазмом и всяко не лишена плюсов.
— Семья, — цедит Эмбер, будто само слово — непотребное ругательство. — Ну привет, мама, — говорит она уже громче. — Надо было догадаться, что он и тебя сюда пригласил.
— Определенно, надо было. — Сирхан оглядывается на Памелу, а потом снова на Эмбер, внезапно почувствовав себя крысой, попавшей в ловушку меж двух разъяренных анаконд. Памеле можно дать на вид лет шестьдесят с лишним, но она плохо сохранилась. На ней неброский макияж, она одета в старомодное платье, прячущее поддерживающую в ее изношенном теле жизнь аппаратуру. Лучше не думать о том, что ее нынешнее бытие по сути своей суицид — настолько медленный, что кровь стынет в жилах.
— Может, ты помнишь, я говорила тебе — настоящая леди никогда никого не обижает умышленно. Вот и я не собиралась обижать Сирхана, явившись без его одобрения, так что просто не дала ему повода сказать «нет».
— И ты думаешь, что так заработаешь себе немножко, мать его, сочувствия? — шипит Эмбер. — Признаться, я от тебя большего ожидала.
— Ах ты… — Огонь в глазах Памелы внезапно угасает, подчиняясь леденящему давлению самообладания, выпестованного с возрастом. — Я надеялась, что отрыв от корней даст тебе положительный заряд, если не воспитает манеры, но, очевидно, не бывать такому. — Конец трости постукивает о столешницу. — Повторюсь — сама идея этого собрания принадлежит не мне, а твоему здешнему сыну. Почему бы просто не присесть и не покушать?
— Сначала пущу своего тестера ядов, — Эмбер лукаво улыбается.
— Да еб вашу мать! — Это первое, что говорит Пьер с начала мероприятия. Несмотря на грубую подколку Эмбер, он испытывает огромное облегчение, когда делает шаг вперед и берет тарелку тарталеток с лососевой икрой. Одну из них он отправляет себе в рот. — Вы не можете, дамы, отложить выяснение отношений до тех пор, пока остальные гости не набьют себе брюхо? А то обмен веществ в физическом теле не отключишь. — Он сует под нос Сирхану тарелку: — Вот, угощайся.
Чары разрушены.
— Спасибо, Пьер, — серьезно говорит Сирхан, беря тарталетку и чувствуя, как убывает напряжение: Эмбер с матушкой перестают обмениваться ядерными ударами. Во всяком высокоразвитом социуме сначала идет еда, а уж потом — драка, никак не наоборот.
— Возможно, вам понравится яичный майонез, — слышит Сирхан собственные слова. — Словами дольше объяснять, что привело дронтов к вымиранию в первый раз.
— Дронтов? — Эмбер с опаской поглядывает на мать, принимая тарелку от бесшумно скользящего серебристого робота-официанта в форме куста. — А что там стало с семейным инвестиционным проектом? — спрашивает она.
— Только то, что без твоего содействия твоя семья, скорее всего, разделит дронтову участь, — вмешивается ее мать, прежде чем Сирхан успевает ответить. — Не то чтобы я ожидаю, что тебе будет не все равно…
Тут встревает Борис:
— Центральные миры кишат корпорациями. Плохи дела для нас — на редкость хороши для них. Эх, видели бы вы то, что мы…
— Не помню что-то, чтобы ты с нами был, — ворчит Пьер.
— В любом случае, — мягко говорит Сирхан, — ядро теперь не самое подходящее место для нас, физических носителей. Там все еще живет много людей, но тех из них, что ждали экономического бума, постигло дичайшее разочарование. Оригинальность теперь у них на первом месте, а человеческая нейронная структура под такое не заточена — мы по природе своей консервативный вид, ведь в статичной экосистеме наша стабильность обеспечивает наилучшую отдачу по инвестициям в размножение и требует наименьших затрат. Да, со временем мы меняемся, мы более гибки, чем почти любой другой вид животных, живший на Земле, но по сравнению с организмами, адаптированными к Экономике 2.0, мы, можно сказать, из гранита высечены.
— Ты просвети их, лапушка, — почти насмешливо щебечет Памела. — В мои-то лучшие годы все прошло не столь бескровно.
Эмбер бросает на нее холодный взгляд.
— На чем я остановился? — Сирхан прищелкивает пальцами, и рядом с ним появляется стаканчик виноградной газировки. — Предприниматели, выгрузившиеся в первую волну, могли масштабироваться, сдерживаемые лишь массой доступного компьютрония. Как они вскоре поняли, существовала возможность ветвиться вновь и вновь, пока любая задача по вычислению не сделается проще пареной репы. Свое существование они могли ускорять или замедлять по сравнению с реальным временем, но все равно оставались людьми и не могли эффективно функционировать за рамками человеческих ограничений. А если взять человека и снабдить его апгрейдами, дающими доступ ко всем благам Экономики 2.0, поток сознания утратит всяческую непрерывность и нарративность. Вместо него в основу ляжет обобщенный журнал обмена запросами и предложениями между разнообразными агентами, невероятно эффективный и гибкий, но итог не будет являться самосознающим человеческим существом в любом изведанном смысле этих слов.
— Все так, — медленно произносит Пьер. — Мне кажется, мы и сами наблюдали таких существ — за роутером.
Сирхан кивает, не уверенный, имеет ли Пьер в виду что-то важное.
— Как видите, человеческому прогрессу есть предел, но не прогрессу в принципе! Загрузчики обнаружили, что их труд стал постоянно падающим товаром, как только они достигли своей точки снижения полезности. Капитализм мало что может сказать о работниках, чьи навыки устарели, кроме того, что они должны разумно инвестировать, пока зарабатывают, и, возможно, переучиваться: но просто даже знать, как инвестировать в Экономику 2.0, — за пределами человека без аугментаций. Вы не можете переучиться из человека в птицу, не так ли? Столь же трудно переучиться на Экономику 2.0. Земля — это… — Тут он вздрагивает.
— В старину было в ходу такое выражение — «этническая чистка», — молвит спокойно Памела. — Понимаешь, что оно значит, дорогая моя тупенькая дочка? Берешь людей, от которых, по твоему святому мнению, никакого прока, и сначала загоняешь в огороженное гетто с дефицитом ресурсов, а потом решаешь, что и эти ресурсы тратить на них не стоит, что расстрелять их всех — куда дешевле, чем накормить. Ревнители экстропианства звали постчеловечество «Детьми Разума», но им куда больше подходит ярлык «Дурное Семя». В эпоху быстрой сигмовидной фазы они буквально распоясались, и к чему это привело? Голод среди изобилия, принудительные конвертации сознания — полный антипод всего, во что верил твой отец…
— Чепуха какая-то, — горячо возражает Эмбер. — Полное безумие! Мы не могли пойти по такому пути…
— С каких это пор человеческая история стала чем-то иным? — спрашивает женщина с видеокамерой на плече. Донна, своего рода заядлый архивариус, может быть полезна — так думает Сирхан. — Помнишь, что мы нашли в демилитаризованной зоне?
— Где-где? — спрашивает Сирхан, потеряв нить на мгновение.
— После того как мы прошли через роутер, — мрачно говорит Пьер. — Расскажи ему сама, дорогая. — Он смотрит на Эмбер.
Сирхан, наблюдая за ним, чувствует, что в этот момент все встает на
