Сантакрус — интересно, какого она на этот счет мнения? — а потом отправиться в отель и завалиться спать, слившись в объятии, — эти двое были любовниками. Но когда они искали Альму, им, по иронии судьбы, с вопросом, где Чаррита Лус, певица «Угрюм-бэнда», случилось обратиться к убийце.
— Не видал ее? — спросили они незнакомца. — Знойная такая мулатка.
— По-моему, ее мы уже убили, — ответил чувак в шляпе, на долю которого тоже выпала своя толика иронии судьбы, поскольку он решил, что Сесилио Диес — член его банды, банды теней: его ввела в заблуждение черная шляпа, в которой щеголял Сесилио. А догадавшись, что обознался, налетчик захохотал и сообщил о случившемся недоразумении другим теням, к нему уже приближавшимся. Жестокая насмешка ошеломила музыкантов: как это следует понимать — что Чарриту уже убили? Ответом им послужила их собственная гибель: люди из банды теней пустили в расход людей из бэнда музыкантов, сначала Момо Рая, флейтиста, на глазах у Сесилио, а затем и самого Сесилио, объятого ужасом и пытавшегося сопротивляться, но тщетно. В кишевшем людьми саду их крики смешались со звуками головокружительного фанданго, исполняемого оставшимися в живых музыкантами.
Оказавшись в столовой, убийцы подумали, что судья Архимед Лама прячется от них под столом. Но потом поняли, что на самом деле он спит, и немедленно разбудили, чтобы прикончить. За судьей последовали три женщины в ранге национальных судей, подоспевшие как раз вовремя: целью их возвращения было забрать судью и отвезти его домой. Женщин-судей объединяло общее рвение по отношению к праздникам коллег, но им никогда не могло прийти в голову, что свою смерть они встретят на юбилее Игнасио Кайседо. Трех судей прикончили разом, и всю столовую захлестнули оглушительные вопли, виновниками которых в разных точках помещения стали люди в шляпах. Они действовали так быстро и с таким азартом, что, где бы они ни проходили, крики затихали и вместо них слышался только их хохот и непристойные замечания. Стены сотрясались от предсмертных криков. К искренней радости теней-убийц, единственными, кто оказал им сопротивление, стали одни только патриархи семейства Жал — дедушка и прадедушка. Увидев направленные на себя ножи, они бросились на ближайшую тень, повалили ее на пол и уперлись ей в грудь коленом.
— Бандит! — вопили они. — Имей уважение к жизни.
Но только на это их и хватило; физической силой, достойной их мужества, похвастаться они не могли: тот самый флибустьер, которого они скрутили, одним прыжком поднялся на ноги, весьма сконфуженный, как можно было надеяться, и избавился от патриархов, обезглавив обоих на столе.
Напрасно пытались удрать через дверь Хосе Сансон, кузен магистрата, и Артемио Альдана, друг его детства, не только вместе с женщинами, но и переодевшись женщинами — кто знает, когда они это успели; их схватили за юбки и долго мучили, прежде чем нанести последний, смертельный удар. Учителя Роке Сан Луис и Родриго Мойа напились до такой степени, что сидели в углу столовой и разговаривали о сексе, ничуть не замечая, что вокруг них развернулась бойня. Один из них повторял свою коронную фразу о том, что мужчины всегда смотрят на женские задницы, но и женщины всегда смотрят на собственные задницы. Именно это он и говорил в тот момент, когда черный жнец смерти затуманил им глаза — ему и его собеседнику.
И продолжили падать на землю невинные, по-прежнему удивляясь пятнам крови на стенах: оба Давида, что пали безголовыми поверх своих гитар, Дживернио и Сексенио, которых забили палками, Сексилия и Уберрима, посаженные на кол на виду у всех, экспортерша водки Пепа Соль, забитая насмерть хлыстом, ее муж Сальвадор Кантанте, в горло которому вбили его трубу; фурор же среди теней произвела дама по прозвищу Курица, которая решила, что ей под силу соблазнить самого юного из людей в шляпе, если она пообещает ему золотые горы за свое спасение, — ей отрубили голову. Однако сразу вслед за обезглавливанием Курицы произошло нечто странное, но часто происходящее с курами, которых режут к рождественскому столу: как только голова была отсечена, бугристое тело Курицы выбежало из столовой, в то время как глаза на ее голове подозрительно на это взирали, а рот открывался, произнося слова, которых так никто и не понял. Вот когда овладел толпой древний ужас, но лишь на одно мгновение, обеспечив всем мимолетный отдых. Сестричек Барни, когда-то давно пожелавших себя сжечь, как раз и сожгли, а вместе с ними целые семьи — Цветики, Майонезы, Черепа, Боровики, Неумехи, Мистерики, Овечки из Речки, а также оставшиеся члены семейства Жал — были умерщвлены без капли жалости и без пощады: кто на костре, кто в петле, кто от удушения гарротой, кто под пыткой капающей воды, кто от снятого скальпа, кто истыканный ножом, кто зарезанный, кто замурованный, кто утопленный, кто побитый камнями.
Лусиано Кайседо и Баррунто Сантакрус агонизировали, поджариваясь на медленном огне, — они почти уже умерли раньше, от разрыва сердца, когда им выпало, не веря своим глазам, с изумлением наблюдать нескончаемую череду самых разных смертей вокруг. Всю жизнь разглагольствовали они о стране жестокости, всю жизнь спорили друг с другом, можно назвать ее страной-убийцей уже сейчас или пока рано, но теперь им выпало пострадать от своей страны, испытав мучения на собственной шкуре, теперь они столкнулись с бесчеловечностью лицом к лицу, теперь они понимали: да, это — страна жертв. Говорят, прежде чем их зажарили, между Баррунто и Лусиано и людьми в шляпах состоялось нечто вроде беседы. Вроде бы один из двух дядюшек, а именно Баррунто, раскинул перед своими палачами руки и спросил их в высшей степени дружелюбно, но крайне заинтересованно:
— Но зачем же вы все это делаете?
Искренность вопроса, его наивность, без всяких там подковырок, без второго дна, будто один приятель обращается к другому, встретившись с ним на углу, — вопроса, заданного голосом проповедника, что осведомляется о твоих грехах, польстила его палачам. И побудила их задуматься над ответом.
— Бессмысленная акция, что верно, то верно.
— Мы исполняем приказы, это наш долг.
— Нам платят. С самого начала борьбы нас интересуют только деньги. Скопим чуток — и уйдем.
— Но многие из нас уже привыкли. Пристрастились к танцам, ну, вы понимаете.
— Нас не колышут ни революции, ни свободы, ни бесконечная борьба. Мы не лжецы, но и не супермены.
— Когда команданте придумал заняться серьезным бизнесом, дела и вовсе пошли неплохо.
— Мы не были знакомы. Но собрались вместе и ждали, когда нас позовут.
— Были готовы погибнуть.
— Мотались то туда, то обратно.
— Но только туда
