или обратно — все едино.
— Мы шли своей дорогой.
— Глаз не смыкали.
Дядюшки Баррунто и Лусиано не поняли ни единого слова.
Они еще пытались оживить этот диалог, с энтузиазмом задавая и другие вопросы, но головорезы прикинулись глухими, устав говорить: пожалуй, они еще ни разу в жизни столько не говорили. Дядюшка Лусиано сошел с ума: он вытащил из кармана игрушечную лошадку, троянского коня, и пустил его кататься с громким ржанием по полу, как будто надеясь на то, что одного вида этой лошадки окажется достаточно, что она спасет их от смерти. Не спасла. Людей в шляпах чертовски позабавила ржущая лошадка. Бездушные, они продолжили жарить живьем тех, кто задает вопросы.
3
Удивительно, но абсолютно все официанты, покладистые и усердные мальчики на побегушках, няньки, курьеры и поводыри благодаря молодой прыти драпанули во все лопатки. Как кролики, разбегались они из столовой, бросались наутек из сада, улепетывали, как и музыканты, — хотя эти скоро сдались и отдали богу души. Выжившие представляли собой целую армию, которая никак не могла осознать своих размеров. Так как главный коридор, ведущий к входной двери и спасению, был перекрыт тенями, все побежали в кухню, где уже попрятались по углам повара и стоял неимоверный гвалт — смесь голосов, стука налетающих друг на друга тел и жутких, как при мятеже, воплей: «Вот сукин сын, нас же тут всех перетрахают!»
Если бы хоть половина официантов и поваров решила за свою жизнь побороться, они практически наверняка победили бы убийц — несмотря на все их оружие, невзирая на их ловкость в искусстве хладнокровно заносить и вонзать ножи. Числом поваров и официантов было больше, назвать их немощными язык бы не повернулся, к тому же они и сами, можно сказать, мастерски владели ножами, — пусть и пользовались ими исключительно для разделки кур и барашков, — так что расчудесно могли бы устроить атаку, вообразив, что защищаются от шаловливых поросят, в которых вселились демоны и теперь они сами крошат поваров на мелкие кусочки. Однако сражаться прислуга не стала. Эта возможность никому даже не пришла в голову — там была только одна мысль: бежать.
Кровь стыла в их жилах.
Сначала все толпились на кухне, но скоро перестали там помещаться и побежали в небольшой задний дворик, куда выходили окна квартирок покойного Самбранито, Хуаны Колины и изнасилованной, а потом задушенной Ирис Сарменто. В этих двух квартирках и укрылись официанты и повара, упакованные тесно, как батоны в булочной, — белые и стиснутые, с волосами, приобретшими от страха цвет муки. Законопатив свои трепещущие сердца, они закрыли двери и притаились за ними, окаменев, не живые и не мертвые, прислушиваясь к действиям головорезов, убивавших кого ни попадя во всем доме под грохот выстрелов и звон ножей.
Сейчас они придут.
Сейчас придут.
Однако перед дверью появился не кто иной, как дядюшка Хесус, белая ворона семейства, и принялся кричать, требуя, чтобы его пустили внутрь: «Я же вам не кто-нибудь, а брат хозяйки дома, Хесус Долорес Сантакрус». Но места для него не было, один раз его попробовали впихнуть, но оказалось, что он все-таки не помещается, так что его вытолкнули обратно, а двери закрыли. И вскоре уже краем глаза следили через окно за появлением безумных теней, которые с дьявольским хохотом собирались вокруг Хесуса. Они не дали ему говорить. Не позволили воспарить вдохновением. В окно были видны их смертоносные ножи, и они окружили Хесуса. Было видно, как над ним издевались, как ему распилили череп, как вынули мозги, как вырвали из груди уже хладное сердце — в точном соответствии с тем стихотворением, которое Хесус когда-то читал наизусть. И все увидели, что из черепа дядюшки Хесуса выскочило нечто весьма похожее на крысу из сточной канавы.
В саду столы ломились уже не от яств, а от останков лишенных девства дев: одни полураздетые, другие обнаженные, и все в самых невероятных позах бездвижных кукол, участниц бог знает какого макабрического бала.
Лавируя между столами в кухне, Хуана Колима искала, куда бы укрыться. Вооружившись медной сковородой, столь же отважная, сколь и перепуганная, Хуана почти проломила череп первой тени, которая на нее набросилась. Потом она схватила кувшин с лимонным экстрактом, выплеснула его содержимое в глаза другой тени и выбежала в сад. Она думала забраться в винную бочку, украшавшую собой детский уголок с его воздушными шариками, лентами серпантина и разодранными пенопластовыми жирафами, в ту самую огромную бочку, которую Хуана всю жизнь хотела заполнить землей и засадить хризантемами и которая теперь, раз этого не произошло, заставила ее поверить в чудо Господне, подумать о бочке как о месте, где она сможет спрятаться и пересидеть до конца эпохи убийств, где она сможет молиться за сеньору Альму, которая — а где она сейчас? — стала последней мыслью Хуаны, поскольку черный жнец смерти настиг ее со спины: это были те же две тени — одна с почти проломленным черепом, вторая ослепленная, — что пустились за ней в погоню. В конце концов бочка укрыла Хуану, но только мертвую. Одним легким движением ее зашвырнули внутрь; ни та, ни другая тень не заметила, что на дне бочки уже кто-то был — маленькая Тина Тобон, полумертвая от страха, но живая. Она не выжила. Задохнулась под тяжестью пышного тела Хуаны Колимы, которое насмерть придавило замиравшую от панического страха женщину.
За этими двумя тенями наблюдал Доктор М., все еще держа на руках и поглаживая кошку Уриэлы.
— Так эта старушенция чуть было не уделала вас, парочка куклёшек, — обронил он и вдруг издал вопль, бросивший вызов козлиному блеянию команданте Кадены: — Сказано вам — убивать!
И отправил их бесчинствовать по всему дому, добивая и забивая всех подряд.
От разгульной руки пали ректор Далило Альфаро и Марилу, владельцы школы для девочек «Магдалина». Далило, психиатр по профессии, пришел к выводу, что этих варваров возбуждает не только жажда убийства, но и пристрастие к девочкам, охваченным всепоглощающим ужасом, после чего он опустился до самого позорного дна, умоляя сохранить ему жизнь в обмен на девственность учениц его школы, первых красавиц Боготы, — он дошел и до этого, как говорят. Только подобная предприимчивость ему не помогла: Далило умер вместе с Марилу, в точности той же смертью, что Пепе Сарасти и Леди Мар, испустившие свой последний вздох в пламени костра, той же смертью, что и близнецы Селио и Кавето Уртадо, имитаторы голосов животных, которые мычали и крякали, закатывая глаза, и покинули этот мир с оглушительным визгом, хотя души
