обучила дочь? Да и вообще, шаманка ли она? Спросить об этом Белова он не догадался, не возвращаться же теперь...
Перед поездкой к подозреваемой он решил, что сейчас уже можно позвонить Анне. Хотя бы позвонить и узнать, как она чувствует себя.
Дома Титовой не оказалось,там вообще никто не ответил, а в Бюро сообщили, что барышня на выезде – стало быть, после вчерашнего происшествия вполне оправилась. Предложили оставить записку, если что-то важное, но Константин своё важное не желал доверять посреднику, поэтому только назвался и попросил передать, что с делом Ладожского всё благополучно и вечером он сможет рассказать ей интересующие подробности. Анна – барышня разумная, наверняка поймёт, что звонил он вовсе не по делу, а дело… Что ж,имелся шанс, что сегодня оно действительно раскроется, если и этот след не окажется ложным.
По дороге прикидывал, как лучше поступить. Девушка сейчас наверняка на работе, дома – мать, может быть жена чиновника и прислуга. Те могут многое порассказать, но какие отношения всех их связывают – Хмарин не знал. Если Марья не сбежала из города, полагая себя в безопасности,то визит полицейского может подтолкнуть к необдуманным действиям. И хорошо, если только к побегу!
Мысль заручиться поддержкой кого-нибудь ещё,того же Доброва, Константин быстро отбросил, с середником пока встречаться не хотелось. Сейчас он был при оружии, пули, как вчера стало очевидно, странным духам страшны точно так же, как простым смертным, а стрелял oн хорошо. Одно слабое место было в этом плане: увидит ли он духа в отсутствие Анны? Оставалось только надеяться, что – да, потому что брать Титову на задержание он не собирался, вчерашнего хватило.
А больше как будто и некого позвать. Не шамана же лопарскогo по дальним сёлам разыскивать и уговаривать. Сыщика из Охранного отделения разве что, но с ними связываться не хотелось, он пока еще Иконниковым сыт.
– Федины, у Жуковых квартируют? – степенно переспросил старший дворник Дорофей, грузный немолодой мужчина с вислыми седыми усами. Ρасспросы Хмарин решил начать именно с него, и теперь они курили папиросы подле входа на чёрную лестницу. - А как же, знаю. Нештo Марья всё-таки влезла в свою политику? Или ещё куда?
– А что, были предпосылки?
– Да как сказать… – Дворник задумчиво погладил усы. - Она вроде девка добрая, честная, во всякое незаконное, наверное, не сунулась бы добром. Но то если бы понимала, что дело с душком. А сгоряча и влезть могла. Я уж тут с месяц назад не сдержался, попытался спросить осторожно, да отмахнулась только…
– Месяц? – ухватился Константин. - А что же, они так недолго тут живут?
– Да живут давно,только вот с пару месяцев… Ну да, аккурат после Крещения замечать начал… Странная она стала, Марья. То вроде обычная-обычная, но иногда как зыркнет – и глазища будто бельма, а вдругорядь – зенки чёрные и будто пустые. То ругается с кем-то, а рядом нет никого. Молчать больше стала, бледная такая. Не то связалась с кем-то дурным, не то умом тронулась. Или всё вместе, – подумав, добавил он и мелко перекрестился.
– А мать её что?
– Да чтo мать? Женщина тихая, богобоязненная,только в церковь, почитай, и выбирается. Здоровьем она слаба, чахоточная по виду, но она-то, в отличие от дочери, такой сюда приехала. Доктора говорят – к югу ехать надо, а как же они поедут-то? Кой-что их батюшка скопил, но хватит ли того капитальца? Да и боязно, две женщины слабые, в чужом краю…
Поговорив с дворником ещё, Хмарин решил в квартиру не подниматься, не тревожить лишний раз больную мать, направился к Фединой на службу.
Работала она не на фабрике, а на новенькой телефонной станции, построенной по другую сторону Цaрскосельского вокзала. Бдительный страж на проходной принялся выспрашивать, кто да зачем, явно не настроенный пускать постороннего. Хмарин не стал пользоваться служебным положением и предпочёл военную хитрость: попросил позвать Федину, сославшись на Жукова, который якобы попросил его зайти, а кобуру он спрятал под шинель заблаговременно, переложив револьвер в карман.
Действовал со всеми возможными предосторожностями. Ждать предпочёл на улице, где, закурив, остановился в стороне от парадного крыльца. Выходило то на узкую, мрачную тупиковую улочку, с противоположной стороны которую подпирала серая стена ангара – кажется, из вокзальных построек.
Снег здесь убирали кое-как и не вывозили, так что в тупике, у забора с колючей проволокой, громоздились грязно-серые, слежавшиеся сугробы, щедро присыпанные угольной пылью. За забором вокзал жил своей шумной жизнью. Что-то грохотало и лязгало – кажется, разгружали вагоны или сoбирали состав. В паузах металлического грома слышались голоса,и разобрать в речи удавалось только отдельные бранные слова – что-то не ладилось.
Марья выскочила через несколько минут, в перешитой мужской шинели внакидку. Миловидное лицо очень портили неровно, некрасиво обрезанные светлые волосы и пиджак грязного, неприятного цвета, словно девушка намеренно старалась выглядеть хуже. Хмарин вынул руку из кармана, держа в ней револьвер,и, сплюнув окурок в снег, сцепил ладони за спиной.
– Это вы меня спрашивали? – сбежав по ступенькам, подошла она к Константину. - Что-то с мамой?!
– Насколько знаю, с ней всё хорошо, - заверил он. – Я из сыскной полиции по поводу смерти Евгения Ладожского.
Марья несколько мгновений смотрела на него, испуганно распахнув глаза, а потом вдруг шагнула вперёд, протягивая руки запястьями кверху.
– Я его убила! Я готова идти в тюрьму!
Хмарин инстинктивно отступил назад, нo отшатнулся не от резкого движения девушки и точно не её самой. От невысокой фигуры вдруг дохнуло столь явственным холодом, словно он в жаркий полдень заглянул в ледник.
Глаза Марьи поблёкли. Она единственный раз моргнула, и тёмно-серая радужка потускнела вместе со зрачком. Блеснувшие льдом пальцы сомкнулись там, где мгновение назад стоял Хмарин,и поймали воздух, а из горла вырвался хриплый рык, сделавший бы честь волку.
Сжимая револьвер, Константин отступал. А куда стрелять-то? В девчонку?..
Марья двигалась следом медленно, сомнамбулически, неловко. Порой взмахивала руками, но так, словно Хмарина не видела.
Двигался он в тупик, не на улицу: кто знает, как она поведёт себя при свидетелях! Но до снежной груды оставалоcь всего ничего, а решение не находилось.
Мысленно ругнувшись, Хмарин дёрнул спусковой крючок.
Марья вскрикнула, отпрянула, зажимая правой рукой левое плечо. Пуля прошла по касательной, едва задев
