из собственной кожи. Мне было не по себе от того, сколько гнева переполняло мое тело.
Это Рук.
Он ворует мармеладных червей и требует больше пластырей, чем обычный ребенок, но это Рук, и он не заслуживает того, чтобы его били.
Только не он. Только не тогда, когда я знаю, какой он добрый.
Особенно его отец.
— Поклянитесь на мизинцах, — он ворчит, вытирая губу рукавом. Он делает мужественный вид, но у меня такое чувство, что мы не должны были узнать этот секрет.
Мы не должны были увидеть стыд на его лице. Если бы я знал, я бы не согласился прокатиться здесь на велосипедах. Я бы никогда не поставил его в неловкое положение, появившись и раскрыв секрет, который он скрывал бог знает сколько времени.
Я бы подождал, пока он не будет готов рассказать мне.
— Я нихрена не клянусь на мизинцах. Это глупо, — ворчит Алистер, темные волосы падают ему на глаза, он скрещивает руки на груди. — В следующий раз дай ему сдачи. Я показал тебе, как сжимать кулак.
— Тогда поклянись! — кричит Рук. — Вы, ребята, не понимаете. Вы должны поклясться, что будете держать язык за зубами. Или я настучу о том, кто подложил пауков в ящик с нижним бельем Дориана.
Технически, это были все мы. Алистер был просто тем, кто подкинул их.
Нам с Руком потребовалось несколько дней, чтобы найти столько длиннонлапых пауков, не говоря уже о том, что нам пришлось иметь дело с Тэтчером, жалующимся на грязь.
— Клятвы ничего не значат, если нечем клясться, — тихо говорю я, хотя Руку не нужно было меня просить. Каждый секрет, каждый страх, каждую мечту.
Я буду хранить их для него. Хранить для них.
— Я не буду клясться своей семьей, — Тэтчер тянется к одному из яблок, лежащих на кухне, и откусывает кусочек. — Это просто дурной вкус, и это было бы ложью.
— Тогда есть идеи получше, гений?
Он подходит к холодильнику, а я до сих пор не могу понять, как он не вспотел насквозь в своем свитере, пока ехал сюда на велосипеде. Дорога от его дома до Рука занимает целую вечность.
— В греческой мифологии Стикс — одна из рек подземного мира, — бормочет он, доставая пакет с замороженным горошком и протягивая его Руку, который тот берет, прикладывая к свой распухшей губе. — В «Илиаде» и Одиссее» Гомер говорил, что боги клялись водой Стикс, это их самая крепкая клятва.
— Тогда мы поклянемся на водах Стикс, — Рук быстро говорит, кивая головой. Я даже не уверен, что он знает, что это значит, но он слишком боится, что у нас не будет какой-то привязки, которая сохранит наше молчание.
— Подожди, — Алистер лезет в передний карман и достает черный маркер. Сначала он хватает меня за руку и дергает ее к себе, а затем рисует на ней дерьмовый круг с черепом внутри и словами вдоль внутреннего контура.
Сверху написано «Прими меня», а внизу — «паромщик Стикса».
— Что ты делаешь, не рисуй на мне, — Тэтчер пытается избежать его прикосновения, но Алистер с небольшим трудом заставляет его стоять на месте.
— Что это? — спрашиваю я, глядя на чернила и покрасневшую кожу вокруг рисунка.
— Обол Харона41, — он бормочет, держа во рту колпачок от маркера. — Чтобы оплатить наш путь через Стикс в загробный мир.
Я хмурюсь, когда он рисует то же самое на Руке, потом на себе.
— Вот.
— Что именно делает это дерьмо?
Он засовывает маркер обратно в карман джинсов, затем отвечает.
— Так мы найдем способ вернуться друг к другу, — он смотрит на каждого из нас, стиснув зубы. — Мы воруем. Мы горим. Мы истекаем кровью. Мы клянемся, что, несмотря ни на что, мы вернемся друг к другу, даже после смерти.
Это глупый рисунок. Глупая клятва, которую мы даем. Кто знает, где мы будем через двадцать лет? Возможно, завтра мы даже не будем знать друг друга.
— Ты читал «Илиаду» и «Одиссею»? Кто-нибудь еще знал, что Али умеет читать? — говорит Тэтчер.
— Я тебя, блядь, ударю, если ты еще раз меня так назовешь.
Я качаю головой, глядя на отметину на своей руке.
Сейчас мне кажется, что это самый важный момент в моей жизни.
Неважно, куда мы пойдем и что случится, я буду помнить об этом. Я буду помнить, что у меня были друзья, которым в этот момент было не все равно, чтобы дать такую клятву.
Это хорошо.
Этого достаточно.
— На Стикс? — произношу я, и они отвечают в унисон.
— На Стикс.
Коралина плачет, и мне так хочется быть рядом, чтобы утешить ее.
Рук сделает это.
В голове звучит эхо.
Рук поможет ей справиться с горем, чтобы она не была одинока. Парни будут опираться друг на друга. Они будут заставлять друг друга двигаться вперед, потому что это то, что мы делаем. Мы движемся вперед.
— Я… я люблю тебя, — я задыхаюсь, невозможно холодно цепляясь за сознание, но сон — это песня, которую я не могу заглушить. У него сильные руки, и он затягивает меня в себя.
Коралина расплывается в тумане. Я не вижу ее лица и надеюсь, что она слышит эти слова и знает, что они всегда предназначались ей.
— Не надо, пожалуйста, — умоляет Рук, но умолять некого.
Бога здесь нет.
Ибо тень и долина принадлежат мне.
Я не боюсь зла.
— Клянись м-м…
Мой голос больше не работает. На этот раз он покидает меня навсегда.
— Я обещаю, Сай. Клянусь на Стиксе, она со мной.
— Нет! Рук, не говори так. Черт возьми, не говори так. Он в порядке, хорошо? Не говори так! Он в порядке. Малыш, ты в порядке…
Ее голос звучит как заклинание на расстоянии.
Я не думаю, что ее колдовские губы способны произнести заклинание, которое остановит это. Не тогда, когда это кажется таким неизбежным. Смерть всеобъемлюща. Она покрывало. Щит.
— С тобой все в порядке. Я тебя люблю. С тобой все будет в порядке. Я тебя люблю.
В пространстве витают громкие звуки, но темнота — это комфорт. Она приходит ко мне, когда уходит холод, и ничто не берет верх.
Я — воздух и все, что между ними.
Я безграничен.
35. ХОЛОДНЫЕ НОГИ
Сайлас
Ничего не болит.
Я ощущаю оцепенение, которое окутывает меня, словно куртка, призванная защищать от боли. Яркий свет ослепляет меня, когда я моргаю, пытаясь приспособиться.
Когда я смотрю вниз, меня окутывает жуткая тишина, высокая трава доходит мне до пояса, колышется вокруг моего тела,
