но ветра нет. Передо мной раскинулись яркие цветы, бесконечные по длине и цвету.
Полевые цветы такие яркие, что у меня режет глаза, но пчелы не жужжат.
Я протягиваю руку вниз, не в силах почувствовать зеленые стебли под ладонью, хотя они обвиваются вокруг моих пальцев. Это одновременно и все, и ничего.
Ощущение того, что я жив, но не живу по-настоящему, было ошеломляющим. Вся красота вокруг меня была насмешливой, даже жестокой. Это показало мне жизнь во всей ее чудесности, но оставило меня в ловушке внутренней пустоты небытия.
— Сайлас!
Чей-то голос нарушает тишину вокруг меня. Я оборачиваюсь, чтобы посмотреть назад, но ничего не вижу, только мили и мили цветов. Когда я поворачиваюсь обратно, хмурюсь, вдали начала вырисовываться фигура.
С каждым шагом она становилась все более четкой.
— Сайлас! — она снова кричит, на этот раз я вижу улыбку на ее лице, радость, которая окружает ее, словно нимб.
— Рози? — я задыхаюсь, произнося ее имя, слезы ручьем текут по моим щекам. Слезы радости от того, что с ней все в порядке, что она счастлива, что она здесь. Но они также пропитаны страданием, печалью, потому что я мертв.
Я умер и оставил Коралину одну.
Она останавливается в нескольких футах от меня, волны рыжеватых волос обрамляют ее лицо, на ней тот же наряд, что и в день нашей последней встречи.
— Я хотела прийти попрощаться, — она наклоняет голову, веснушки на ее щеках покрываются морщинками, когда она улыбается мне. — В прошлый раз мы так и не попрощались.
Мое тело, моя душа годами чувствовали тяжесть. Меня тяготило то, что я так и не попрощался с ней, что я был последним человеком, которому она доверила увидеться с ней перед тем, как ее убили.
— Мне очень жаль, Рози. Прости, что отпустил тебя домой одну, — мой голос звучит приглушенно для моих собственных ушей, но я знаю, что она слышит его, потому что она начинает хмуриться. — Прости, что я не защитил тебя, хотя обещал, что сделаю это.
— Это была не твоя вина, Сайлас. Я умерла, и в этом не было твоей вины.
Ее голос мягкий, ласковый, успокаивающий. Так похоже на нее.
— Ты не виноват в моей смерти, — ее улыбка возвращается, юность в ее чертах заставляет мою грудь гореть. Она так и не познала жизни, ей так и не удалось стать кем-то. Розмари была миром возможностей, обернувшимся трагедией. — Я умерла, и это нормально — простить себя.
В глубине души я слышу голоса. Рев и крики где-то вдалеке, но позади меня ничего нет. Чувство онемения начинает покидать меня, мои кости обретают тяжесть, и я чувствую ноги.
— Мои ноги замерзли.
У меня замирает сердце, когда я опускаю взгляд и вижу ее бледные ноги без носков. Слезы обжигают мои глаза, и я позволяю им упасть. Я хочу вернуть ее, забрать с собой, чтобы у нее был шанс почувствовать жизнь. Чтобы она снова увидела Сэйдж, чтобы снова влюбилась.
Я хочу дать ей бесконечные возможности. Я так сильно хотел этого для нее.
— У тебя всегда мерзли ноги без носков, — говорю я, горло сжимается.
— Эй, Сайлас? — ее голос теперь звучит шепотом, а цветы между нами начинают увядать. Холод возвращается в мое тело, и как бы сильно я ни хотел, чтобы Рози была счастлива, я хочу вернуться.
Я хочу вернуться к Коралине, потому что не могу оставить ее одну.
Я — разрушитель ее проклятий.
Я не могу стать еще одним человеком, которого она потеряет, любя. Я хочу быть тем человеком, который докажет, что ее можно любить, громко и бесконечно, не находясь при этом мертвым.
— Да? — спрашиваю я.
Розмари наклоняет голову, и сонная улыбка появляется в уголках ее исчезающего лица. Она погружается в покой.
— Можешь понести меня в последний раз?
Я хочу вернуться, но это? Это было «прощай», которое я так и не смог сказать человеку, проявившему ко мне доброту. Это было прощание с человеком, который показал мне, как любить, так что к моменту встречи с Коралиной я уже умел это делать. Кто научил меня так многому о себе еще до того, как я понял, кто я такой?
Это было прощание с чувством вины за то, что меня не было рядом.
Итак, я смотрю на нее в последний раз, зная, что до конца своих дней буду хранить любовь, которую мы с Розмари Донахью разделили навсегда. В знак памяти о ней и благодарности за все, что она сделала.
Она умерла, зная, что была любима многими, и это все, о чем каждый из нас может мечтать в конце своих дней.
— Всегда, девочка Рози.
36. ШЕСТНАДЦАТЕРИЧНЫЙ КОД
Коралина
Три месяца спустя
— Лилак! Ты опоздаешь! — кричу я из конца коридора.
Я слышу раздраженные шаги, доносящиеся из ее спальни. Я качаю головой, когда она появляется передо мной, перекидывая сумку через плечо.
— Как они хотят, чтобы мы чему-то научиться в такую рань, — она ворчит, протирая сонные глаза.
— Это твой выпускной год, как ты еще не привыкла к этому? Тебе нужно начать ложиться спать раньше.
— Сайлас говорит, что быть ночной совой — признак ума, — она бормочет, зевая, ее светлые волосы собраны в пучок. Я улыбаюсь ей: в последнее время они вдвоем все чаще ополчаются против меня.
Думаю, это потому, что Сайлас боится быть плохим парнем, ведь он знает, что одобрение Лилак много значит для меня. Поэтому он в основном балует ее.
— Твоя теннисная сумка у двери, бейгл с дополнительным сливочным сыром на стойке. Хорошего дня, Ли, — я наклоняюсь и целую ее в щеку.
Прежде чем я отстраняюсь, она притягивает меня к себе и обнимает, заставляя меня рассмеяться.
— Я люблю тебя, Коралина. Спасибо тебе, что ты счастлива.
У меня щемит сердце.
— Спасибо, что помогла мне обрести счастье.
Я смотрю, как она идет к входной двери, выскальзывает за порог и направляется в школу, а затем я иду в свою домашнюю студию.
Картина, которую я закончила вчера вечером, все еще сохнет на мольберте, а Сайлас стоит перед ней. Без рубашки, в серых спортивных штанах.
Штаны сидят низко на бедрах. Открывая мне прекрасный вид на его тело, я любуюсь изгибами его мышц, округлостью его задницы и силой талии.
Его кожа бронзовая от солнечного света, и всякий раз, когда он напрягается, мышцы перекатываются под кожей, словно танцуя.
С его стороны преступление так выглядеть.
Я крадусь к нему, обнимаю его за талию и
