светом. Они ошеломляют меня.
То, как дрожит его голос, когда он говорит, страх в его словах, использование прозвища, которое он не использовал с тех пор, как мы были детьми.
Он страшно боялся потерять меня, это стало ясно совершенно неожиданно.
Когда он поднимает меня на руки и усаживает на пассажирское сиденье, дождь начинается с новой силой. Он закрывает дверь, и я с дрожью в голосе выдыхаю, падая головой на сиденье, наблюдая, как он возвращает инвалидное кресло.
Если он испытывает ко мне хотя бы половину тех чувств, о которых говорит, то почему он не может открыться мне? Я не понимаю.
Он садится в машину, и я смотрю на его лицо, пока он выезжает с парковки и едет домой. Он слегка поворачивает голову и встречается с моим взглядом, его глаза вопросительно смотрят, почему я на него смотрю.
— В какой-то момент тебе придется решить, нужна я тебе или нет. Ты не можешь бросить меня в один день, а на следующий вести себя как мой любящий жених. — Я смотрю в окно на падающий дождь. — Я думала, что между нами все кончено.
Он выжидает пару тактов, прежде чем ответить.
— Пары ссорятся, не так ли? — спрашивает он.
Я снова поворачиваюсь к нему.
— Так вот кто мы? Пара?
Левую руку он положил на руль, а правой потянулся, чтобы нежно погладить меня по щеке. Его глаза смягчаются, когда он прикасается ко мне, а губы расходятся в тихом вздохе.
— Да.
Мои пальцы смыкаются вокруг его запястья, отводя его руку от меня.
— Настоящие пары открываются друг другу.
Он не отвечает, и остаток пути до моей квартиры мы едем в молчании, только звук дождя по стеклу доносится из машины.
Он паркуется, и двери автоматически разблокируются. Я отстегиваю ремень и тянусь к ручке, но он нажимает кнопку на своей стороне и запирает мою дверь.
— Я не мог произнести его имя в течение многих лет после его смерти.
Я медленно поворачиваюсь к нему, мое горло уже сжалось от этих десяти слов. Его тело наполовину повернуто ко мне лицом, его рука лежит на руле, а голова покоится на руке. Его глаза устремлены вдаль, как будто он путешествует в прошлое.
— Я думал о нем каждый день. Каждый раз, когда видел кого-то моего возраста со светлыми волосами, каждый раз, когда кто-то спрашивал меня, есть ли у меня братья и сестры, каждый раз, когда я получал четверку за домашнее задание, по которому, как я знал, он получил бы пятерку. — Он тихонько хихикает. — Каждый день сотни маленьких триггеров, которые напоминали мне о нем, которые заставляли меня повторять его имя в голове так часто, что это звучало почти как песня.
Он делает паузу и смотрит в окно.
— Но когда нужно было произнести его вслух, это было похоже на то, как если бы мне приставили пистолет к виску и попросили нажать на спусковой крючок. Как будто произнесение его имени откроет мой собственный ящик Пандоры и покажет все то дерьмо, которое я ношу в себе с тех пор, как он умер. Пьянство моей мамы. Враждебность и обиду отца. Мою ненависть к тебе. Мое горе. Мое общее ощущение того, что я не привязан и потерян в мире, где у меня не было ни его, ни тебя. Поэтому я похоронил его в том же ящике внутри себя, где похоронил тебя, и засунул подальше, под такое количество дерьма, чтобы никогда больше не думать о нем.
Он оглядывается на меня, и уголок его губ искривляет маленькая грустная улыбка.
— Но теперь я знаю, что нельзя так манипулировать судьбой, потому что четыре года назад, когда ты вернулась в мою жизнь, как будто никогда и не уходила, как будто я никогда и не выталкивал тебя, воспоминания о нем тоже вернулись. Я начал говорить о нем с Роугом и Рисом, позволять себе думать о нем и смотреть на наши фотографии. Это происходит медленно, но это здорово.
Он прочищает горло.
— Но о тебе и о нем мне все еще трудно говорить, даже по сей день. И дело не в том, что я не хотел говорить об этом, а в том, что я не мог, не с тобой. Но после сегодняшнего дня я понял, что держусь за вещи, которые не имеют значения. Ведь я почти потерял тебя и словно снова оказался в том времени, когда узнал о смерти Астора. Только это было еще хуже, потому что это была ты.
Его рука снова лежит на моей щеке, и на этот раз я позволяю ему.
— Я пережил его смерть, но не пережил бы твою, дикарка. Это я без труда признаю.
Его слова — не более чем шепот, но они отдаются в моих ушах и сердце с грохотом грома.
— Разблокируй дверь.
Он хмурится, отстраняясь.
— Позволь мне отнести тебя внутрь.
— Разблокируй дверь, Феникс, — повторяю я настойчиво.
Он молча делает, как я говорю, и я выхожу из машины. Когда он видит, как я обхожу машину со стороны водителя, он открывает свою дверь и выходит.
Я бросаюсь в его объятия, и он ловит меня с облегченным стоном, обхватывая мои ноги вокруг своей талии.
— Спасибо, что открылся, — говорю я, прежде чем прижаться к его губам в страстном поцелуе. Через несколько секунд я отстраняюсь, мое дыхание еще не полностью восстановилось, и прижимаюсь лбом к его лбу. — Подожди, пока я не расскажу девочкам, что ты романтик.
Он резко шлепает меня по заднице.
— Ты не сделаешь ничего подобного. У меня есть репутация, которую нужно поддерживать.
Я хихикаю, когда он несет меня наверх и прямо в постель, где он засыпает, свернувшись вокруг меня, с его рукой, властно сжимающей мою грудь, и его мягким дыханием, бьющим по моей шее.
* * *
После моего пребывания в больнице мы вступаем в новую фазу наших отношений, которая настолько комфортна, что убаюкивает меня ложным чувством безопасности.
Феникс стал более открытым и уязвимым, чем был с тех пор, как я его знаю, и постепенно мы становимся еще ближе. Он рассказывает об Астор, когда я меньше всего этого ожидаю: когда мы готовим ужин или играем в COD. Ни с того ни с сего он начинает рассказывать о нем, заставая меня врасплох, но я всегда готова поговорить с ним об этом.
Чем больше времени проходит, тем больше я убеждаюсь, что мы — родственные души. Я не говорю ему, что люблю
