Дагал оружия не носил, однако нож быстро нашелся. Его обладатель, солдат с усами цвета прошлогодней соломы, мгновенно понял, что от него требуется. Став на одно колено, он опустил сверкающее лезвие одним уверенным движением. Это походило на будничную рутину или даже хуже – на разминку перед настоящей работой. Остро отточенный нож погрузился в кокон на треть, после чего солдат остановился. Было видно, что он точно знает, как вспороть брюхо животному и добраться до внутренностей таким образом, чтобы не повредить органы и не слишком испортить шкуру. Затем солдат развернул лезвие на сорок пять градусов и продолжил разрез. Из разреза наружу начала сочиться густая темная жидкость.
Все то время, пока он делал свое дело, Дагал не отрываясь следил за лицом человека в коконе. Странное дело, он был жив, но на этом бесстрастном лице не пошевелился ни один мускул. Словно голова, в отличие от всего остального тела, была мертва…
Наконец кокон был разрезан от шеи до самого низа, и солдат откинул в стороны обе половинки. Дагал отметил, что внутри материал гораздо светлее, чем снаружи, и как будто сделан из мельчайших нитей, склеенных в подобие конуса. Больше всего нечто напоминало толстое веретено, на конце которого находилась безвольно болтающаяся голова.
В воздухе разлился отвратительный запах. Это был запах тряпок, которыми рабы стирают с хозяйских столов: воняющих пролитым вином, жиром, луком, плесенью…
Дагал-Ош не ошибся. Перед ним действительно был кокон с заключенным в нем человеком. Сейчас от несчастного остались лишь наполовину растворенные конечности, фрагмент грудной клетки и непонятная бугристая масса в районе живота. Больше всего это походило на серый студень, сквозь который просматривались белые кости.
Дагал знал, что может запустить руку в этот студень и коснуться ребра или берцовой кости, даже выдернуть их, ведь хрящи тоже растворились. Какие мучения пережил этот человек? И следовало ли считать его живым, раз все, включая разум, было безнадежно мертво?
Все, кроме сердца, которое продолжало биться, несмотря на то, что для него не осталось никакой надежды.
Пока Дагал разглядывал освобожденного из кокона человека, тот начал мелко дрожать. Солдаты отпрянули. У кого-то опять случился приступ рвоты, кто-то, неуклюже оступившись, натолкнулся на вазу или скульптуру, которая с грохотом разлетелась на части.
Тело человека перед ними продолжало извиваться. Культи, оставшиеся от рук и ног, вытянулись в стороны, разбрасывая фрагменты желеобразной плоти.
Дагал и сам почувствовал, как внутри содрогается Ош, в один момент превратившийся в сгусток яда, утыканный иглами и крючками.
А затем все прекратилось. Тело несчастного обмякло и, содрогнувшись в последний раз, рухнуло. То, что от него осталось, растекалось вокруг. Дагал смотрел на обрывки кокона, на частично переваренную плоть…
Охватившее всех смятение было настолько сильным, что Дагал едва не пропустил посторонний звук, раздавшийся из-за двери неподалеку.
Судя по всему, эта дверь вела в соседнюю комнату или в погреб. Дерево двери было грязным там, где его наиболее часто касалась чья-то рука. Кроме того, Дагал рассмотрел несколько свежих вмятин и трещину – как будто совсем недавние.
Тот самый солдат-выскочка первым заметил, что Дагал прислушивается. Как и любой из тех, кого заботило продвижение по службе, он привык реагировать на малейшие изменения в настроении начальства.
В стражи шли в основном представители городской бедноты – третьи и пятые сыновья городских ремесленников, которым не нашлось места в семейном предприятии. В будущем единицы могли дослужиться до «полудесятника» или десятника. Это означало, что они сами получат в распоряжение от пяти до десяти солдат. Подняться по армейской лестнице выше было практически невозможно. И все же… десятник! Дагал так и видел, как этот парень мечтает о чем-то подобном. Все в его движениях, мимике, дыхании говорило о стремлении выделиться, быть замеченным. Такие люди часто бывают полезны. Они так стараются угодить!
Из-за двери послышался грохот. Теперь уже не только Дагал с его обостренным слухом и внимательный выскочка знали, что за дверью кто-то есть. Стволы винтовок медленно поднялись и замерли в горизонтальном положении. Тишина вокруг стала абсолютной, словно на лавку с ее необычным содержимым набросили плотную материю.
И в этой оглушающей, неестественной тишине Дагал различил новый звук: чьи-то шаги, а следом – доносящийся с обратной стороны двери скрежет. Как будто кто-то водил ногтями по дереву, но оно не поддавалось.
Глава 56
После
В этом помещении было гораздо светлее, чем в катакомбах. Спустя мгновение Телобан понял, что источником света служит крохотное окно под самым потолком. Скорее всего, он находился в подвале дома, а окно было расположено на уровне земли. Но главное – впереди была лестница, ведущая наверх. Она оканчивалась старой растрескавшейся дверью, из-за которой пробивался свет.
Телобан стал подниматься по лестнице, надеясь, что наверху сумеет слегка отдышаться и высушить промокшую одежду…
Шум они услышали практически одновременно.
А затем дверь распахнулась, и из дверного проема вывалился человек в мокрой одежде.
Дагал успел заметить его округлившиеся глаза и открытый в немом вопросе рот.
Он так и не понял, кто стрелял первым. Раздался один выстрел, другой. После этого было уже не важно, кто нажал на спусковой крючок раньше остальных. Палили все. Наверняка солдаты решили, что ворвавшийся в комнату человек и есть убийца. И без того тесную комнатушку заволокло пороховым дымом.
Дагал ощутил запах крови. Он проникал в его легкие, раскрываясь подобному цветочному бутону. Или это Ош у него внутри наконец ослабил хватку, прекратив цепляться за плоть своими колючками?
Все прочее – предметы и люди в комнате – замерло. Лишь едва заметно покачивалась ведущая в подвал дверь, которая теперь висела на одной петле. Дым закручивался вокруг старинного оружия, статуэток, пу-
стых, словно окна давно покинутого дома, рамок для картин, мебели. Фигуры солдат в красной форме казались в нем кривыми мазками, оставленными чьими-то пальцами на грязной стене.
«Что дальше?» – спросил себя Дагал-Ош и с удивлением понял, что обращается к Голосу внутри.
А спустя мгновение удивился еще больше, когда Голос ответил.
Телобан слишком поздно понял, что совершает ошибку.
Удар первой пули раскрутил его на месте. Вторая угодила в левый бок. Внезапно ему вспомнились занятия в Замке – наверняка потому, что на уроках фехтования он точно так же пропускал удары в левую часть корпуса.
Боль пришла с опозданием. На этот раз она не была похожа на боль от попадания тупого конца рапиры или чьего-то кулака. Эта боль пронзала все тело, каждый нерв, каждую клетку. Пули врезались в грудь, в
