стану относиться к каждой женщине, живущей в этом святилище, как к сестре, матери или дочери, как к родне своей по крови…» – Жрица повторяла клятву Авалона, и голос ее постепенно набирал силу.
– Диэрна… – Телери подняла на нее взгляд: темные глаза, по-прежнему дивно прекрасные на искаженном от горя лице, наполнились слезами. Диэрна попыталась улыбнуться, но она уже и сама плакала: она смогла лишь крепче прижать Телери к себе, баюкая словно ребенка.
Верховная жрица сама не знала, сколько времени прошло, прежде чем обе они успокоились. Их по-прежнему окружало белое облако; резко похолодало.
– Похоже, мы тут застряли до тех пор, пока туман не рассеется, – заявила она бодрым тоном, так не подходящим к ее словам. – Но с голоду мы не умрем: на ветках еще остались яблоки. – Бережно усадив Телери под деревом, Диэрна встала и потянулась за спелым плодом. И тут на ее глазах воздух над водой словно бы всколыхнулся, а затем из тумана появилась женщина с шестом на небольшой плоскодонке вроде тех, которыми пользовались болотные жители.
Женщина остановила плоскодонку и, сощурившись, всмотрелась в туман. Она казалась знакомой, и однако ж, мысленно перебирая жителей болотных деревень, жрица никак не могла вспомнить ни ее лица, ни имени. Несмотря на холод, лодочница была боса и одета лишь в накидку из оленьей кожи; на челе ее красовался венок из ярких ягод.
– Эй! – Диэрна наконец-то обрела голос. – Сможет ли твоя лодка перевезти двух заплутавших женщин обратно на Тор?
– То есть двух Владычиц Авалона – нынешнюю и будущую; за этим я и пришла… – донесся ответ.
Диэрна заморгала, наконец-то поняла, кто за ними приехал, и низко поклонилась.
Опасаясь, что королева Фаэри исчезнет так же неожиданно, как и появилась, Диэрна поспешно подсадила Телери в лодку и вскарабкалась на борт следом за нею. А в следующее мгновение плоскодонка уже заскользила внутрь облака, в густой переливчатый туман: таким он порою казался на пути во внешний мир.
Они вынырнули из облака – и окунулись в ясный свет Авалона.
Так повествует Диэрна:
Прошлой ночью, в первое полнолуние после весеннего равноденствия, Телери воссела на cиденье прорицания. К этому виду Зрения не прибегали давным-давно – со времен госпожи Кейлин и той давней поры, когда жрицы еще не переселились на Авалон; но в долгой памяти друидов обряд сохранился. Теперь Зрение ко мне приходит нечасто, а нужда в нем велика – и попробовать стоило.
Ныне в мире правит Константин, сын Констанция, а христиане, которые в какой-то момент едва не уничтожили друг друга своими распрями, объединились перед лицом преследований Диоклетиана и теперь благоденствуют как любимцы его преемника. Боги Рима охотно делили почитание с бриттскими богами, их не вытесняя. А вот бог христиан – ревнив[35].
На Авалоне Телери взошла на высокий трон; темные ее волосы покрывалом ниспадали по плечам; священные травы даровали ей ви́дение грядущего.
Она видела, как Константин правит в блеске своей славы, а на смену ему приходят недостойные сыновья. Еще один император попытался вернуть древних богов и умер молодым в далекой земле[36]. В его времена варвары снова принялись грабить Британию, а после них – жители Эриу. Но несмотря ни на что, наш остров процветал как никогда прежде; вот только храмы древних богов разорены христианами: они называют нашу Богиню демоном: ее руины-де вопиют к небесам.
Со временем еще один бриттский военачальник, вдохновленный примером Караузия, провозгласил себя императором и отбыл со своими легионами в Галлию. Но он потерпел поражение, а те, кто отплыл вместе с ним, остались в Арморике. В империю из Германии волна за волной хлынули варвары – и в конце концов вошли во врата Рима. Легионы покинули Британию, и она наконец-то обрела независимость.
Прошло больше ста лет, с севера, разоряя земли, явился Расписной народ. Телери поведала о новом правителе: люди именовали его Вортигерном, Верховным королем. Он происходил из древнего рода, как и Аллект, но, подобно Караузию, чтобы защитить свой народ, призвал из-за моря воинов-саксов.
Я попыталась остановить поток видений и спросить, какую роль в этом странном будущем сыграет Авалон.
Она невнятно вскрикнула: ее захлестывали сумбурные, сбивчивые, недоступные пониманию образы. Тогда я поспешила привести ее в чувство, ведь воистину дух ее унесся слишком далеко.
Сейчас Телери спит. А мне нету покоя: я пытаюсь задремать, но явленные ею картины живы в моей памяти и я боюсь за жриц, которые придут на сей священный остров после нас – в земле, что отвергает Богиню и все Ее труды и мудрость.
Часть III
Дочь Авалона
440–452 гг. н. э
Глава 17
На Британию обрушились небывалые холода. До Самайна оставалось еще десять дней, но последняя буря вытянула из земли все краски и одела инеем колеи и выбоины; стылый ветер пробирал до костей. Даже по прямым римским дорогам передвигаться было опасно: слишком скользко. Остров Мона, отделенный от большого острова узким проливом, сковало ледяное безмолвие. Островные жители такой чудно́й погоды давненько не видели.
То-то удивилась Вивиана, когда, выглянув из-за двери коровника, приметила, что на тропу, ведущую к хутору, свернул какой-то путник верхом на муле. Мул, высокий и костлявый, был забрызган грязью по самое брюхо, а сам всадник закутался в плащи и накидки так плотно, что из этого кокона торчали только ступни ног. Девочка заморгала: ей вдруг показалось, что гость ей хорошо знаком. Но откуда бы? Вивиана подхватила тяжелое ведро с молоком и зашагала к дому. Под маленькими ножками похрустывал ледок, затянувший лужицы на тропе.
– Па, там какой-то чужак явился…
Говор ее звучал распевно и мелодично, на северный лад, хоть родилась она в месте под названием Летняя страна. Сынишка Нейтена с Беток, которого она звала братом, как-то шепнул ей, что на самом-то деле она родом с острова под названием Авалон, который вообще не часть этого мира. Отец одернул мальчишку, и, на самом-то деле, наяву Вивиана в это не верила – ну какой остров может быть посреди твердой земли? Чушь, небывальщина! Но иногда во сне к ней возвращались воспоминания – и просыпалась она со странным ощущением утраты. Ее настоящая мать была Владычицей Авалона: это все, что девочка знала.
– Что еще за чужак? – Из-за угла дома появился Нейтен, ее отец, с охапкой хвороста в руках: он
