брак со знатными семействами Британии и отослали своих собственных дочерей обратно на священный остров – чтобы те в свой черед стали жрицами. Дочь Аны могла проследить свое происхождение, пусть и не напрямую, до самой Шианны, про которую говорили, будто она – дочь королевы Фаэри.
Внимание барда привлекло какое-то движение, и он поднял глаза. С чердака свесилась пара ног в штанах и обмотках. Талиесин удивленно воззрился на смешную фигурку в просторной тунике, а та как ни в чем не бывало спустилась по приставной лестнице вниз и, обернувшись к нему, вызывающе нахмурилась. Бард изогнул бровь, и личико Вивианы преобразилось как по волшебству: хмурые складки превратились в смешливые морщинки.
– Ты стащила одежду у своего приемного брата?
– Меня учили сидеть на лошади по-мужски; так почему бы мне и не одеться по-мужски для поездки верхом? Ты сердишься – что, моя мать такого не одобрит, да?
Уголки его губ поползли вверх, но Талиесин быстро переборол смех.
– Ей это не понравится. «Брига благословенная, до чего ж она похожа на Ану! – подумал он про себя. – Ближайшие несколько лет сулят нам немало всего интересного».
– Вот и славно! – Вивиана присела с ним рядом, упершись локтями в колени. – Я и не хочу ей нравиться. Если она станет возражать, я скажу: а я возражаю, что меня увезли из дома!
Талиесин вздохнул.
– Я тебя не виню.
«Не права она была, что отослала тебя прочь совсем крошкой, а теперь призывает обратно, даже не предупредив заранее, как будто ты – марионетка, которую можно заставить плясать напоказ, – подумал он про себя, – но Ана всегда решает по-своему. Она и меня за ниточки дергает…»
Во взгляде Вивианы отразилось потрясенное изумление, и бард осознал, что девочка его слышит. Не раздумывая, он сделал еле уловимый жест левой рукой; лицо Вивианы разгладилось, и она потянулась за чашкой. Впредь надо быть осторожнее. Чего доброго, эта еще необученная малявка унаследовала все таланты своей матери. А ему никогда и ничего не удавалось скрыть от Владычицы Авалона.
Вскоре после полудня они выехали в путь, Талиесин – верхом на своем муле, а Вивиана – на выносливом горном пони, какие не редкость в северных краях. Пролив между Моной и большим островом замерз, и путники переехали его по льду. Миновали деревню, что выросла поблизости от крепости легионеров в Сегонтии, и двинулись в направлении Девы по дороге, которую римляне некогда проложили через владения декеанглиев.
До сих пор Вивиане доводилось ездить верхом только по острову Мона, не дальше чем от одного его берега до другого, и девочка быстро притомилась. Однако ж она не отставала от барда, ничем не выдавая, насколько она устала и выбилась из сил. А друиду, обученному не обращать внимания на нужды тела, даже в голову не приходило, что его юной спутнице нелегко выдержать много часов в седле. Но Вивиана, при всей своей миниатюрной хрупкости, отличалась стойкостью и выносливостью под стать смуглому народу болот, на который так походила внешне. С матерью она не виделась с тех пор, как девочке исполнилось пять лет от роду, и теперь твердо решилась ни за что не выказывать слабости. Вивиана все гадала про себя, кто же ее настоящий отец. Он тоже живет на Авалоне? Может статься, он ее полюбит?
Так ехала она все дальше, на щеках у нее замерзали слезы, а к ночи она валилась на постель такая измученная, что даже заснуть не могла: все тело немилосердно ныло. Но постепенно, по мере того как они продвигались все дальше на юг по долине реки Уай, Вивиана попривыкла к тяжким переходам, хотя так и не полюбила ни верховую езду как таковую, ни своего пони. В несносное животное не иначе как вселился демон своеволия: пони упорно стремился идти своим путем – а вовсе не туда, куда его направляла наездница.
Между Девой и Глевом Рим следа почти не оставил. На ночь путники находили пристанище у пастухов или у небольших семей, тяжким трудом добывавших себе пропитание в холмах. Друида эти люди окружали таким почтением, как если бы принимали у себя в гостях бога, а вот в Вивиане видели соплеменницу. Чем дальше на юг, тем лучше были дороги, хотя по-прежнему стояли лютые холода; и тут и там попадались крытые черепицей виллы посреди обширных полей.
Чуть севернее Кориния Талиесин свернул к одной из таких старинных вилл. Очень скоро путники уже въезжали в уютный внутренний дворик, окруженный разнообразными постройками.
– Было время, – рассказывал друид, – когда моих собратьев-жрецов принимали как почетных гостей в любом бриттском доме; а римляне относились к ним с уважением как к служителям родственной веры. Но в наши дни христиане столь многих настроили против нас – называя всех прочих верующих демонопоклонниками, даже если они молятся благим богам, – что я путешествую под личиной странствующего барда и открываю свою истинную суть только тем, кто держится старых обычаев.
– А что за хозяева живут здесь? – спросила Вивиана. Залаяли псы, тут и там люди выглядывали за двери, посмотреть, кто приехал.
– Христиане, но не фанатики. Юний Приск – добрый, хороший человек, он заботится о здоровье своих домочадцев, равно как и скотины, а что до души, тут он не вмешивается: сами, мол, разберутся. А еще его хлебом не корми, дай послушать арфу. Здесь нас ждет добрый прием.
Навстречу им вышел крепко сложенный мужчина с пышной гривой рыжих волос. Следом за ним выбежали и собаки. Пони Вивианы выбрал этот самый момент, чтобы взбунтоваться, и к тому времени, как девочка его утихомирила, Приск уже радостно здоровался с новоприбывшими.
Отобедали они по старинному римскому обычаю: мужчины удобно устроились на ложах, а женщины расселись на скамейках у очага. Дочь хозяина, Присцилла, восьмилетняя непоседа, уже вымахавшая едва ли не выше Вивианы, не сводила с гостьи любопытных глаз: она уселась на табуреточку у ее ног и то и дело подкладывала ей еще вкусностей, как только замечала, что тарелка пуста. А тарелка пустела быстро, ведь в последние дни путники напрашивались на ночлег к бедноте, и девочка стеснялась объедать хозяев: в это холодное время года каждая крошка на счету! Сейчас Вивиане казалось, что ей вот уже целый век не удавалось поесть досыта и толком согреться. Она жадно набросилась на угощение, не особо прислушиваясь к разговорам вокруг, но, утолив первый голод, вдруг осознала, что говорят про Верховного короля.
– Да так ли плох Вортигерн? – спросил Талиесин, отставляя чашу с вином. – Ты разве не помнишь: когда из Рима приехал епископ Герман, мы были в таком отчаянном положении, что епископа попросили
