Так вот на что тратилась сила, способная двигать горы! Вот ради чего гибли люди и корчилось мироздание! Чтобы скучающий идиот мог безнаказанно мучить лягушек! А они-то искали злодея, мечтающего сокрушить мир!..
Уника увидела, как исказилось лицо Таши, как он приподнялся и прохрипел приближающемуся мангасу:
– Так это ты? Это ты творишь, ублюдок?!
Уника поняла всё сразу. Но ещё прежде осознала происходящее старая Йога. Одним прыжком она сорвалась с крылечка дома и очутилась перед сыном.
– Ты что же, дурень, вытворяешь?! – заголосила она, вцепившись костлявыми пальцами в волосы парня. – Да я тебя своими руками изничтожу! Прекрати немедля!
– Надоела ты мне, – процедил мангас и, не глядя, ткнул мать в лоб сжатым кулачком. Йога отлетела на несколько шагов и осталась лежать, хрипя залитым кровью ртом.
К этому времени лук уже был в руках Таши. Струнным звуком запела тетива, но часто оперённая стрела, чей полёт и взглядом-то не вдруг схватишь, вспыхнула в воздухе и исчезла, не достигнув цели.
Мангас улыбнулся. Улыбка у него была радостная и удивительно дружелюбная. Плохой человек не может улыбаться так. Но слова, произнесённые вслед за улыбкой, опровергли первое впечатление:
– А ты мне с первой минуты не по нраву пришёлся. Сейчас я буду тебя убивать, медленно и очень больно. Я умею очень больно убивать…
Таши не прислушивался, чем хвалится и грозится мангас, а молил лишь об одном, чтобы тот говорил подольше, покуда Таши успеет вытянуть из мешка неумно прибранный зелёный нож и кривой Баюнов лук, на которые оставалась у Таши последняя надежда.
– Сначала я вот ей брюхо вспорю, – мангас кивнул на Унику, – любопытственно посмотреть, что у ней там. Потом…
Таши вскинул корявый дарёный лук, наложил смолистую еловую стрелу, одну из двух, оставшихся у него.
– Ты стреляй, – милостиво разрешил мангас. – До меня всё равно не доста…
Воздух перед летящей стрелой вспыхнул ослепительным пламенем, но как раз в этот миг плохонькая, дурно выстроганная стрела кувыркнулась в полёте, как иной раз случается у малых детей, и ушла от огненного удара. Стрелка была скверно сделана и не умела как следует летать, но видела цель – чуждое, злое волшебство – и рвалась к ней, не заботясь о красоте и стремительности, болтаясь в воздухе, как небрежно кинутая палка. И она долетела и вонзилась в водянистый голубой глаз.
Рёв оглушил Таши. Мангас двумя руками вырвал из раны заостренный сучок и вместе с облаком кипящего огня швырнул его в Таши. Уклониться от этого удара было невозможно, и Таши сделал единственное, что мог, – выпустил последнюю из зачарованных Баюном стрел. Увидеть, как она летит, ему не удалось, потому что воздух вокруг полыхнул ярким рыжим светом, лишившим глаза способности видеть. Сшитая мастерами искони враждовавших племён чудесная шапка сумела прикрыть своего хозяина. Голубое облако распалось на два смерча, которые унеслись, сокрушая болотистый лес.
Когда возможность различать предметы вернулась к Таши, он увидел, что мангас слепо топчется на месте. Последняя стрела выбила ему другой глаз.
Но всё-таки это была не победа. Любой человек или чужинец, колдун или простой воин уже давно лежал бы на земле, возвращая свою душу в селения предков, но мангас продолжал сражаться. Его ничто не пугало, он умел не чувствовать боли, и не было, кажется, такой раны, которая убила бы его сразу. А вот отступить и не ответить ударом на удар было выше мангасовых сил. И он стремился ударить.
Таши видел, как багровым нарывом вздулось небо над головой врага, и понял, что сейчас и последует тот удар, от которого не защитит никакая шапка, ничьё заступничество и никакое искусство. Нет у людей такой силы, которая могла бы противостоять мощи предвечного, когда её направляет злая воля. Таши ещё не получил ни единой царапины, он был полон сил, в руке зажат отполированный Стакном нефрит, но всё это не могло помочь ему. Пускай мангас ослеп и не может точно направить удар; он ударит вслепую. Ему безразлично, что вместе с Таши погибнет Йога, ему плевать, что скорее всего погибнет и он сам. Мангасу важно ударить.
Это были не мысли, а мгновенное осознание происходящего. И так же мгновенно Таши сделал единственное, что мог успеть: метнул священный нож. Он бил не в мангаса, прекрасно понимая, что одним ударом с ублюдком не покончить, что, даже получив смертельную рану, тот успеет испепелить окрестности до самого горизонта. Таши ударил в багровый сосок, питающий чародея тупой, всесокрушающей силой. Нож перерубил отросток, освобождённое небо тяжело закачалось над головой, по нему кругами пошли волны.
И в следующую секунду Таши прыгнул, как прыгал когда-то навстречу белому мангасу, только на этот раз в руке не было оружия. Но если дать врагу хоть секундную передышку, он вновь пустит в ход своё злое чародейство, и на этот раз будет нечем пересечь страшную пуповину.
Правая рука обхватила залитую кровью запрокинутую голову, сжала тонкую, такую с виду хрупкую шею… С тем же успехом можно было душить гранитный валун. Мангас и не пытался освободиться от Ташиной хватки. Он тоже стремился к мести. Жилистые руки обхватили Таши за пояс, сжали так, что свет потемнел в глазах, Таши захрипел, но даже теперь не отпустил тонкую шею…
Когда мангас плюнул огнём, Уника закричала, хотя крика этого не было слышно в вое и свисте вспыхнувшей схватки. И даже схваткой это было нельзя назвать. Там, где только что стояли бойцы, всклубились два огня – голубой и рыжий. Они ударились друг о друга, не погасив, а лишь усилив своё сияние; а потом оба огня были пробиты ослепительной зелёной молнией, и больше нельзя было определить, что происходит в этой круговерти. А потом оттуда клубком выкатился Ромар, и в многострадальных его зубах был зажат нефритовый кинжал.
Ромар мычал сквозь зубы нечленораздельно, но Уника поняла и несказанное. Слишком привыкла она за последний год быть руками старого волхва. Она схватила вытащенный из боя нож и шагнула к огненному цветку, разноцветно сиявшему на земле. Уника знала, что ударит как надо, не промахнётся и попадёт прямо в сердце врага, а Таши останется невредим… Но, очевидно, не только Уника знала это.
Йога, за секунду до того мёртво пластавшаяся по земле, с неслышным воплем метнулась к Унике и повисла на руке. Было видно, как она кричит разбитым ртом:
– Не дам!
Уника, не глядя, стряхнула старуху, занесла ждущий удара нож, но прежде того пламя, катавшееся по земле, разом погасло, открыв взору сцепившиеся в жутком объятии тела.
Прицел был верен: прямо перед Уникой ложилась под удар гладкая, так похожая на детскую, спина мангаса. Но Уника видела, что бить уже не надо, мангас мёртв и лишний удар только оскорбит Таши. Рука Таши, мускулистая и покрытая тёмным волосом, охватывала тонкую шею мангаса, так что голова ублюдка глядела под нелепым вывернутым углом, словно у большеглазых карликов, которым он при жизни так легко сворачивал шеи. Глаза мангаса были закрыты, и умиротворённое выражение сошло на его нервное лицо. Впервые в своей никчёмной жизни он нашёл настоящий покой.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
