спецслужбы похитят его маленького сына Петю.
На паспортном контроле в Москве его спросили прямо, как Воланда: с какой целью вы прибыли в Москву? Он ответил, что на могилы. – «А дальше куда?» – «В свой театр». – «Что, ваш театр на кладбище?» – «Нет, на Таганке». – «Так бы и сказали. Идите». Он хотел добавить, что Таганка находится на месте бывшей тюрьмы, но передумал: не стоит дразнить гусей в погонах.
Разговор переходит на Сталина, Петра I и Ивана Грозного. «Петруша не добил, Иван Грозный не дорубил, зато Сталину пришлось за них отдуваться. Они сами составляли списки, кого им еще убить».
Любимов вздыхает и обращается к артистам: «Мотто Булгакова: никогда и ничего не просить, особенно у сильных мира сего. Это очень важная мысль. Вы спрашивали, был ли Булгаков религиозным. Вот вам и ответ. Как в Евангелии сказано? Просите, и дано будет вам: ищите, и найдете; стучите, и отворят вам… ибо всякий просящий получает, и ищущий находит, и стучащему отворят… А Булгаков призывает ничего ни у кого не просить. Это – гордыня, а для церкви гордыня – один из смертных грехов».
Артисты требуют перечислить все грехи. Мы припоминаем семь смертных грехов: первый – уже упомянутый – гордыня, затем жадность, гнев, зависть, похоть, чревоугодие и уныние. Актеры не унимаются и просят перечислить теперь все добродетели. С горем пополам мы припоминаем: вера, надежда, любовь, сострадание, а дальше застреваем… Любимов оперативно переходит на другую тему: просит не ставить друг другу подножки, что свойственно артистам.
Он рассказывает, каким в Москве был финал спектакля: маятник двигался между Иисусом и дьяволом, между добром и злом, между светом и тьмой. Актеры тем временем подходили к чаше с вечным огнем, затем поднимали портрет Булгакова и склоняли головы.
В заключение Любимов говорит: «Мне надо установить связь с Булгаковым. Вам тоже. Я буду с ним говорить по ночам, а утром приходить на репетицию с его указаниями». Кто-то из актеров предлагает послать меня для перевода. «Такой контакт осуществляется без переводчиков», – поясняет режиссер.
Так закончился еще один репетиционный день. Наш продюсер Анита Брундаль нервничает: когда же Люббе-губбе приступит к работе? К чему эти разговоры вокруг да около? Я вступаюсь за Любимова: так он вводит артистов в свое пространство, а также в фантасмагорический мир Булгакова. «До них его толкования не доходят, – уверяет меня Анита. – Артистам нужны конкретные указания: вышел оттуда, встал туда, сделал то-то, сказал реплику и ушел со сцены вправо или влево. Если из-за него придется переносить премьеру, то все шишки полетят на мою голову». Анита как в воду глядела, хотя тогда мы и представить себе не могли, что премьеру придется перенести.
13 октября, четверг
С утра мы отправляемся с Любимовым, Анитой Брундаль и Яном Лундбергом, нашим художником-оформителем и художником по костюмам, в театральные мастерские, в пригород Стокгольма Хегернес, и проводим там добрую половину дня. Юрий Петрович всем доволен, кроме самого главного – занавеса. Он просит огрубить и утяжелить его; ему отвечают, что это опасно, конструкция не выдержит дополнительной тяжести. Любимов их уверяет, что занавес все выдержит: у него на Таганке с ним не было проблем. По молчаливой реакции шведов можно заключить, что на такой риск они не пойдут, но спорить с режиссером не намерены.
На самом деле проблема с занавесом на Таганке была и чуть не закончилась трагедией: во время репетиции «Гамлета» с Владимиром Высоцким в главной роли на артистов упала стальная конструкция, к которой крепился занавес, о чем мне позже рассказал сам Любимов. В тот момент они репетировали сцену похорон Офелии. Любимов в ужасе думал, что актеров раздавило насмерть, но, к счастью, все остались живы.
После работы Любимов попросил меня зайти к нему домой разобраться с оперными постановками «Валькирии», которые для него раздобыла Анита Брундаль, а также сделать копии записей на видеокассеты. Юрий Петрович не любил Вагнера и не собирался «заморачиваться» с этой постановкой, но считал необходимым пересмотреть работы своих предшественников, все из которых были страстными кумирами немецкого композитора.
Я нарушила свое слово не принимать участия в его жизни, помимо работы в Драматене, и отправилась к нему домой смотреть записанные на видео постановки «Валькирии». Отказать Любимову было невозможно.
Вечером к Любимову зашел «на водочку и потрепаться» его давний московский приятель – балетмейстер и педагог Михаил Мессерер. Мы просидели у Юрия Петровича на съемной квартире неподалеку от театра не один час, а хозяин дома, вместо того чтобы заниматься «Валькирией», по обыкновению травил анекдоты про советское руководство и рассказывал, как его «выперли» из Советского Союза, не забыв упомянуть о недопитой дымящейся чашке чая, оставленной впопыхах на кухонном столе…
Юрий Петрович принялся расспрашивать меня об актере и режиссере Петере Лукхаусе: надежный ли он? Я сказала, что в 1982 году Петер Лукхаус поставил в Драматене «Мастера и Маргариту». В театре Петер считался человеком своенравным и неуправляемым, к тому же запойным. «Так мы ему спрячем пол-литра в пианино, чтобы был надежным!» – оживляется Любимов.
Вскоре «под водочку» полились небылицы о том, что в любовницах у Сталина числилась не только свояченица Булгакова Ольга Бокшанская, а также легендарная секретарша Немировича-Данченко (эффектная и демоническая личность Поликсена Торопецкая из «Театрального романа»), но и сама Елена Сергеевна. Вождь советского народа будто бы боялся, что жена Булгакова проболтается своему мужу о том, что у него шесть пальцев на ноге. (В Кирилловской церкви в Киеве, которую расписывал Михаил Врубель, я видела шестипалого Иисуса Христа.)
Потом Любимов хвастался, что академик Сергей Петрович Капица дал ему номер правительственного телефона, по которому можно было напрямую звонить Брежневу. Для Любимова общение с вождями имело невероятно притягательную силу. Андрей Тарковский, например, напротив, чурался всего связанного с партийным руководством и правительством; он обращался к ним в самых отчаянных ситуациях, когда его очередной фильм не выпускался или запрещался.
Любимов вспомнил анекдот о грешнике, который пришел к раввину признаться в том, что он курит во время молитвы. Раввин предупредил, что Бог его накажет. Грешник возмутился и сказал, что раввин сам курит, когда молится. Не гневается ли на него Господь Бог? «Нет», – ответил раввин. «Но почему?» – удивился грешник. «Да потому, что я у него не спрашиваю!» Юрий Петрович заразительно хохочет, а мне не терпится поскорее уйти домой от всех этих рассказов о шестипалом вожде, о членах правительства, о раввинах, от водки, от бесконечных тостов. Не мое это все… к тому же уже поздно, а завтра, по всей вероятности, я
