этот счет у шведов нет. У нас тоже есть несчастливое число тринадцать – чертова дюжина. Верили же люди, что если за одним столом соберутся тринадцать человек, то один из них вскоре умрет; несомненно, это суеверие связано с Тайной вечерей. Верили также в средневековую легенду, что в колдовских шабашах принимали участие тринадцать персон: двенадцать ведьм и сатана (зеркальное отражение двенадцати апостолов и Христа). Любимов отмахивается от меня, я совсем ему голову заморочила. «Ну, пусть тогда орет – семнадцать или про чертей!» – морщится режиссер. Юхан Рабеус тут же выполняет пожелание режиссера, вбегает на сцену со шведскими проклятиями, числительным и своей репликой: «Перестаньте психовать, сволочи!» Затем идет музыкальная тема Бога и слова Иешуа: «Мы теперь будем всегда вместе, Пилат. Помянут меня, помянут и тебя».
Понтий Пилат – Матиас Хенриксон – вопрошает: «Но ты мне скажи, казни не было? Молю тебя, скажи, не было?» Иешуа утешает его, как врач больного: «Ну, конечно не было. Это тебе померещилось». Пилат почти умоляет его: «Ты можешь поклясться в этом?» Иешуа заверяет его: «Клянусь».
Затем на сцену выходит процессия поющих «дуриков» из психиатрической клиники доктора Стравинского, которыми дирижирует спутник Воланда – Коровьев. «Дуриков» сопровождают сотрудники клиники в белых халатах. Коровьева у нас играет Матс Бергман – один из сыновей великого кинорежиссера Ингмара Бергмана, который одновременно с нами репетирует на Малой сцене Драматена пьесу Юкио Мисимы «Маркиза де Сад».
В компании «дуриков», как окрестил их Любимов, принимают участие все актеры, за исключением Христа – Иешуа, Мастера и Маргариты: они пока не могут находиться вместе. Коровьев и кот Бегемот издеваются над несчастными «дуриками», царапают их, кусают и плюют на них.
Любимов хочет, чтобы «дурики» спели старинную сибирскую песню каторжан «Славное море – священный Байкал», как у Булгакова в романе, но актеры вдруг спонтанно затягиваю свою традиционную застольную «шнапсовую» песню, которая пришлась по душе Юрию Петровичу. «Вот-вот, хорошо, они так перепили, что очутились в дурдоме. Их прямо всех трясет, алкоголиков!» – похвалил режиссер актеров. «Мы – трясущиеся идиоты!» – задорно подхватили актеры. «Правильно! Вы же сумасшедшие!» Актеры дружно хохочут: «Это наше естественное состояние». Юрий Петрович говорит про осветительные «грили» – рампы в полу. «Какие еще грили?» – недоумевают актеры. «На них мы будем вас жарить», – посмеивается режиссер, а вместе с ним и весь актерский состав.
Любимов вспоминает, что, когда он ставил «Трехгрошовую оперу», во время очередного зонга держал в одной руке раскаленную сковородку, а в другой – кусок мяса; перед началом мелодии он бросал кусок мяса на сковородку, мясо шипело, и актеры начинали петь.
Я слушаю, перевожу и восхищаюсь фантазией Любимова. Он продолжает: «У людей на Западе отрыжка, когда поют: "Сначала хлеб, а нравственность потом!" А в России – бурная реакция!»
Во время репетиции сцены с доктором и Бездомным Юрий Петрович вспомнил историю с воспаленным ухом. Когда он был молодым и играл в Театре имени Вахтангова Ромео, при фехтовании партнер поранил ему ухо. «Я тогда бегал с голыми ногами, а бабы бегали за мной. Так вот, у меня распухло ухо, я всю ночь орал от боли. Пришлось утром бежать к врачу, он меня осмотрел и сказал: "Терпите. Я вас забинтую, а вы терпите". А боль была нестерпимая! Меня повезли к профессору, я перед ним снял повязку. Профессор оттянул мне ухо и назидательно заявил своим студентам, что это редчайший случай воспаления хрящиков и ухо может сгнить и превратиться в хворост, который пекут домохозяйки. "Кто вам повязку накладывал?" – поинтересовался профессор. "Доктор", – ответил я. "И правильно сделал, а то бы жидкость пошла в мозг и вы бы сошли с ума"». Юрий Петрович передернулся от воспоминаний о своем проколотом ухе: «Вот и ты так, – говорит он Коровьеву – Матсу Бергману. – Загляни пациенту Бездомному в зрачки, в ушах поройся, стукни молоточком по колену. Ты же доктор психиатрической клиники».
После песнопения и всяческих хулиганств на авансцену выходит Воланд – Пер Мюрберг, он играл у Любимова в «Пире во время чумы» Скупого рыцаря и Командора – Каменного гостя. Воланд раскачивается на маятнике, вглядываясь в зал, с репликой «Люди как люди… Любят деньги, но ведь это всегда было… человечество любит деньги, из чего бы те ни были сделаны. Легкомысленны… Квартирный вопрос только испортил их…».
Любимов зачитывает вслух описание иностранного специалиста Воланда, посетившего с неожиданным трехдневным визитом Москву: «…росту был не маленького и не громадного, а просто высокого. Что касается зубов, то с левой стороны у него были платиновые коронки, а с правой – золотые. Он был в дорогом сером костюме, в заграничных, в цвет костюма, туфлях. Серый берет он лихо заломил на ухо, под мышкой нес трость с черным набалдашником в виде головы пуделя. По виду – лет сорока с лишним. Рот какой-то кривой. Выбрит гладко. Брюнет. Правый глаз черный, левый почему-то зеленый. Брови черные, но одна выше другой. Словом – иностранец».
Воланд – брюнет, как и черный пудель, в образе которого явился Фаусту Мефистофель.
В рукописи 1932 года, которая называлась «Великий канцлер», внешность консультанта-иностранца больше напоминала облик Мефистофеля: «Верхняя губа выбрита до синевы, а борода торчит клином. Глаза показались необыкновенно злыми, а рост хозяина неимоверным. Внушительный мужчина, а рожа кривая». В последних редакциях борода у Воланда отсутствовала, рост – «просто высокий», зато появилась легкая хромота и трость с набалдашником в виде пуделя.
Любимов подчеркивает, что у таинственного иностранца глаза разного цвета. Известно, что в Киеве Булгаков был врачом-венерологом, а более конкретно – сифилидологом; надо полагать, что он встречал пациентов с застарелым сифилисом, у которых зрачки под воздействием света не сокращаются. Как изображает Булгаков глаза Воланда? Один – нормальный, зеленый, а другой – «пуст, черен и мертв».
К той же болезни относится и хромота Воланда, ведь он ходит с тростью. Его больное колено – последствие венерического заболевания, в чем Воланд сам признается Маргарите: «Приближенные утверждают, что это ревматизм, но я сильно подозреваю, что эта боль в колене оставлена мне на память одной очаровательной ведьмой, с которой я близко познакомился в 1571 году в Брокенских горах, на чертовой кафедре». Возникает вопрос: неужели дьявол может страдать человеческими недугами? Для Булгакова-врача это очевидно. У дьявола есть власть над людьми, но не над болезнями.
Мне вспомнился рассказ Виктора Платоновича Некрасова о посещении киевского дома Булгакова на Андреевском спуске, 13, в 1966 году. Дверь отворила дама в возрасте и на вопрос, не жила ли в этом доме семья Булгаковых, ответила положительно. Виктор Некрасов
