культуру». По словам Джеффа Миллза — ведущего диджея и продюсера девяностых, который тогда учился в выпускном классе школы, — фильм
«Американский жиголо» оказал колоссальное влияние на эту помешанную на европейской моде чернокожую молодежь, хотя бы благодаря шикарному образу жизни главного героя в исполнении Ричарда Гира и его огромному гардеробу с десятками рубашек и пар обуви.
Одним из проявлений этой стремящейся вверх субкультуры стали клубы и танцевальная музыка. Но это были не ночные заведения, а школьные закрытые клубы с названиями вроде Snobs, Brats, Ciabattino, Rafael, Charivari. Названный в честь нью-йоркского магазина одежды, Charivari вдохновил создание трека, который некоторые считают самым первым треком в стиле детройт-техно: «Sharevari» группы A Number of Names. Эти клубы арендовали помещения и устраивали вечеринки. «Они были помешаны на том, чтобы одеваться с иголочки, как в GQ, и на итальянской "прогрессивной" музыке — по сути, на итало-диско», — говорит Карл Крейг, еще один ранний последователь Мэя и Аткинса. Названные «прогрессивными», потому что их музыка происходила от евродиско Джорджо Мородера, построенного на синтезаторах и драм-машинах, а не от симфонического филадельфийского звучания, итальянские исполнители вроде Alexander Robotnik, Klein and MBO и Capricorn заполнили пустоту, оставшуюся после смерти диско в Америке. На детройтских танцевальных вечеринках также можно было услышать нью-йоркский электро-фанк от лейблов West End и Prelude, артистов вроде Шэрон Редд, Тааны Гарднер, the Peech Boys и Was (Not Was); английских «новых романтиков» и европейских синти-поп-исполнителей вроде Visage, Yello, Telex, Yazoo, Ultravox; и американскую новую волну в лице The B-52s, Devo и Talking Heads. «Чувак, не знаю, могло ли такое произойти где-то еще в стране, кроме Детройта, — смеется Аткинс. — Представляешь, триста или четыреста чернокожих подростков танцуют под "Rock Lobster"? И это дерьмо реально происходило в Детройте!»
Еще одним фактором, сформировавшим еврофильские вкусы детройтской молодежи, стал влиятельный радиодиджей Чарльз Джонсон, он же Electrifyin’ Mojo («Электризующий Моджо»), чье шоу The Midnight Funk Association («Полуночная фанк-ассоциация») выходило каждую ночь на волнах WGPR (первой чернокожей FM-радиостанции города) в конце семидесятых и начале восьмидесятых. Наряду с P-Funk и синтезаторными треками Принса вроде «Controversy», Моджо ставил «Tour de France» группы Kraftwerk и другой европейский электропоп. Каждую ночь Моджо толкал свои фирменные речи о Материнском корабле, призывая слушателей мигать фарами машин или светильниками в спальнях, чтобы этот межгалактический корабль знал, куда приземлиться. «У него был самый великодушный голос, какой только можно себе представить, — вспоминает Деррик Мэй. — Этот парень просто захватывал тебя целиком силой своего воображения. Ты буквально впадал в транс у радио. Ничего подобного я с тех пор не слышал и, наверное, больше никогда не услышу».
Примерно в 1980 году Аткинс и Мэй начали делать первые робкие шаги к тому, чтобы самим стать диджеями. «Мы с Хуаном ради шутки начали возиться с идеей делать свои собственные ремиксы, используя кнопку паузы, кассетную деку и простенькую вертушку. Просто брали пластинку, ставили на паузу и делали склейки с помощью этой кнопки. Мы набили в этом деле руку просто чертовски хорошо. Это привело к постоянным экспериментам, постоянному безумию, мы пробовали всякое безумное дерьмо. И Хуан подумал: "Черт, чувак, давай выйдем на новый уровень, давай откроем свою диджейскую контору". Мы нашли парня, который владел музыкальной студией — своего рода прокатом, сдавал оборудование в аренду. И он был так любезен, что выделил нам каморку в глубине, поставил туда пару вертушек и колонок и разрешил торчать там часами. И не взял с нас ни цента! В той комнате Хуан учил меня сводить. Я помню две пластинки, на которых учился сводить: "Fashion" Дэвида Боуи и "Rapper Dapper Snapper" Эдвина Бёрдсонга. Мне приходилось сводить эти пластинки неделями, и Хуан буквально стоял у меня над душой каждый раз, когда я лажал!»
Назвав себя Deep Space Soundworks, Аткинс и Мэй отыграли свой первый диджейский сет в 1981 году на вечеринке, устроенной другом Деррика, на разогреве у самого известного диджея Детройта Кена Кольера. «Клуб был забит битком, но никто не танцевал, — вспоминает Мэй. — Мы крутили сорокапятки [семидюймовки], и у нас на вертушках даже не было слипматов. За пульт встал Кольер — и, чувак, танцпол заполнился за 2,2 секунды. Это был самый позорный, самый унизительный опыт в нашей жизни!»
В начале восьмидесятых в Детройте существовало огромное количество вечеринок, и конкуренция между сорока или пятьюдесятью диджеями в городе была жесточайшей. Каждые выходные проходило несколько вечеринок, часто тематических (например, все должны были прийти в одежде одного цвета).
«Куда бы ты ни пришел, нужно было быть на высоте, потому что детройтская публика была очень требовательной, и если ты по-настоящему не давал жару или лажал со сведением, люди смотрели на тебя и просто уходили с танцпола. Так мы и оттачивали свое мастерство, ведь у нас не было права на ошибку. Эти люди не терпели лажи. В Детройте вечеринка была главным событием. Люди шли и покупали новые шмотки ради этого дерьма». Мэй и Аткинс подошли к искусству сведения и составления сетов с той же теоретической серьезностью, с какой когда-то подходили к прослушиванию пластинок. «Мы выстроили целую философию вокруг кручения пластинок. Мы сидели и размышляли, о чем думал парень, который записал этот трек, и подбирали пластинку, которая бы с ним сочеталась, чтобы люди на танцполе поняли концепцию. Как подумаю, сколько мыслительных усилий на это уходило! Мы просиживали всю ночь перед вечеринкой, раздумывая о том, что будем играть на следующий вечер, какие люди придут, каков будет характер публики. Это было безумие!»
В конце концов команда Deep Space занялась организацией собственных вечеринок. «Мы арендовали, скажем, паб и превращали его в клуб, — вспоминает Эдди Фоулкс, к тому времени ставший участником диджейской команды. — Первым местом, где мы закатили вечеринку, было, кажется, Roskos — что-то вроде зала с пинболом. Идея заключалась в том, чтобы привести людей в совершенно непривычное место, где они и представить себе не могли проведение вечеринки. И когда мы начали это делать, все в Детройте стали придумывать всякие необычные штуки. Все были в восторге: "Черт, я тут с мамой обедал, а теперь отрываюсь на вечеринке!"»
Со временем вечеринки закрытых клубов стали настолько успешными, что тусовщики в стиле GQ обнаружили: к ним начал заглядывать нежелательный контингент — та самая шпана из кварталов социального жилья, дистанцироваться от которой они так отчаянно пытались. Именно тогда на флаерах клубов стала появляться фраза «no jits» («джитам
