вас тут творится, — расправляю плечи я, сбрасывая противное оцепенение. По мере приближения к дому чувство отсутствия контроля над ситуацией лишь усиливается.
Поднимаюсь на террасу и занимаю свободное кресло по правую руку от Ани.
— Лёш, всё нормально? Он приехал? — невинно интересуется ба, подсаживая мелкого на коленки.
— Да. Спасибо, что позвонила.
— Да не за что. Вот теперь всё нормально, — салютует она нам чашкой с чаем, втягивая носом насыщенный липовый аромат.
— У Дары — да. А у вас? — откидываюсь я на спинку кресла, переводя взгляд на русалку. — Ань, а где ты живёшь?
Алекс
Кажется, что на время всё вокруг замолкает, стихают разговоры, исчезают другие звуки.
Смотрю прямо в глаза девушки, не желая пропустить ни малейшей реакции, и она следует.
Аня закрывает глаза, словно берёт передышку перед тем, как броситься в самое пекло. Чашка в руке начинает подрагивать, грозя заляпать своим содержимым её платье. Затем, сделав глубокий вдох, она открывает глаза и переводит взгляд с меня на… ба.
Не на Анатолия, что было бы логично в состряпанной на скорую руку реальности Дары.
— Общение с юными и глупыми девами, Лёш, не идёт тебе на пользу, — осуждающе припечатывает меня ба и, обращаясь уже к Ане, добавляет: — Анют, хотела показать тебе, чем мы займёмся завтра. Самое время. Дань, ты с нами, — спускает она мальчишку с колен, поднимается, перебрасывается многозначительным взглядом со Степанычем, и спустя мгновение троица скрывается в саду.
Меня же накрывает ощущением идиотского родства с Иваном-царевичем, только что зашвырнувшим кожу своей Лягушки-царевны в печь.
Быстрое решение проблемы?
Оно… мать его!
Знаем, умеем, практикуем…
— Ну и куда ты вдруг заторопился? — лишь подтверждает мои опасения Анатолий.
— Толь, просто расскажи мне, что за херня у вас здесь происходит… — раздражённо выпускаю я пар от закипевшей крови.
«А собственно, с чего кипит-то?» — задаюсь вопросом я, но Степаныч не оставляет мне времени поразмыслить.
— Что такого она рассказала? И уж, Лёш, тебе ли не знать, что всё, сказанное женщиной в запале, нужно делить на два, а заинтересованной в тебе женщиной — спокойно на десять, — усмехается он, даже не меняя расслабленной позы.
Он прав. Я это знаю, но всё ещё не могу до конца нащупать причину внезапной вспышки недоверия к своим близким людям.
— Толь, я знаю, насколько они тебя уважают и… опасаются. Поэтому уверен, что если бы ты захотел, никаких слухов вообще не было бы, — намекаю я на его бывшую службу в силовых органах и статус в местном обществе.
— И какие выводы из этого ты делаешь?
— Вы с ба сочинили эту байку, чтобы прикрыть девчонку.
— Молодец, а то я было подумал, что ты со своей второй работой тоже того… потихоньку деградируешь.
Ага, а тут не намёк. Прямым текстом. За что и уважаю, несмотря на то, что в некоторых вопросах мы с ним принципиально не сходимся.
— А не проще было поселить её здесь, назвав дальней родственницей? Зачем вся эта хрень с любовницей? Да ещё и в непригодном для проживания доме? — вспоминаю я маленькую обветшалую постройку.
— Ну почему же непригодную? — опровергает мой вывод Анатолий. — Жить можно. Другое дело как, и что более важно, почему? Есть соображения?
— Она отказалась?
— Бери пирог, даже на полку не нужно лезть, — кивает мой практически дед на лежащий на блюдце аппетитный кусок десерта. — Анечка чудесно готовит.
— Толь, а можно подробности, у нас же здесь нет прослушки? — игнорирую я его деликатный посыл и настаиваю на переходе с иносказаний и недоговоренностей к сухим, чётким фактам.
— А зачем, Лёш? — невозмутимо интересуется он, запуская во мне ещё больший приступ раздражения.
— То есть? У вас под боком живёт девушка с явными проблемами в прошлом, да ещё и не одна, а с ребёнком. Живёт уже полгода, а вы с ба даже не считаете нужным ввести меня в курс дела.
— Так не маленькие уже и пока, слава богу, в здравом уме, зачем беспокоить тебя лишний раз? Своих забот, поди, хватает, — с чувством выполненного долга и маленькой, но показательной мести, той самой, которую подают холодной, подводит итог Анатолий Степанович.
— Потом перескажешь это ба? Ты бы ещё на телефон снял! — недовольно цежу я.
— Зачем на телефон? У меня ж камера, — тыкает он себя в пуговицу на рубашке.
— Анатолий Степанович! — повторно начинаю закипать я.
— В следующий раз думай, когда будешь единственному родному человеку, которому на тебя не плевать, заявлять, чтобы не совала нос в твою жизнь. Не умеешь создать правдоподобной легенды, не свети деталями, — напоминает Степаныч мне о случайной встрече с бабулей во время работы и о действительно идиотском моём поведении после.
Уже сто раз извинился за него перед ба, но так, согласен, показательнее.
— Так что тут у вас?
А у нас Аня, объявившаяся в февральской ночи у домика своей бабушки с одним маленьким рюкзаком и ребёнком.
Перепуганная, замёрзшая и ни в какую не желающая принимать помощь.
До сих пор никаких подробностей её прежней жизни, только косвенные улики и редкие откровенности Дани об отце-мудаке.
— И ты до сих пор не выяснил, что там? — удивлённо спрашиваю я, будучи абсолютно уверенным в осведомленности Степаныча.
— Выяснил, — его лицо мгновенно мрачнеет. — Ане повезло, что этот домик практически нигде не засветился, а где засветился, там я всё притушил.
— Так серьёзно?
— Из твоих знакомых многие свинтили от мужей-садистов без потерь? — одним вопросом снимает он все остальные. — Вот-вот, — реагирует он на мой говорящий взгляд. — Она решила ещё год отсидеться здесь. По-моему, мудрое решение. Пока торопиться некуда. А время такая штука… либо ишак сдохнет, либо падишах помрёт.
— Толь, а ты точно уверен в безопасности? Там же даже забора, насколько я помню, нет. И вообще, на что она живёт?
— Да, — вновь игнорируя мои вопросы, улыбается Степаныч ба, уже поднимающейся на террасу, — хорошая девочка. Добрая, умная, работящая.
— Всё? Купировали внезапный приступ главы семейства?
— Ба-а-а.
— Толь, проверь машину, пожалуйста, завтра в город, — выпроваживает она Степаныча.
— Что «ба»? Напугал зря девочку, а ей и так непросто. Надо было с тобой ещё утром об этом поговорить, но я не думала, что ты вообще
