пару мгновений смотрю на него. А затем утыкаю нос в карточку. Кабинет 27, врач-гинеколог, Валерий! Егорович! Бабич. И как я могла не заметить? Будто сразу решила, что имя Валерия женское, а не мужское.
— Так вы… мужчина? — задаю глупейший вопрос.
Он вздыхает, глядит на себя сверху вниз:
— Я полагаю, что да.
Я нервно смеюсь:
— Ну, тогда мне точно нужно к другому врачу!
— Почему, позвольте спросить? — изгибает он бровь, — У вас предрассудки касаемо пола?
— Никаких предрассудков! — с лёгкой обидой парирую я, — Просто моя тема… Она очень деликатная, и я предпочла бы её обсудить именно с женщиной.
— Напрасно, — произносит он, — Я скажу вам по-секрету, у нас тут все темы деликатные. Других не имеем.
Я колеблюсь, и он это чувствует.
— Присаживайтесь, раз уж пришли, — добавляет почти безразлично. Словно ему всё равно, уйду я или останусь. Наверное, оно так и есть? И мне так охота уйти! Однако же ноги идут в направлении стула. Стул, кстати, тоже тот самый…
Сама не замечаю, как сажусь на него. И держу в руках карту больного.
— Позволите? — тянется лекарь.
— А… да, — отдаю ему свой документ.
Пока он листает, я думаю, как поступить? Вырвать из рук и сбежать? Ведь сейчас он долистает, почти долистал… И прочтёт мой диагноз! А именно — педикулёз. И щёки краснеют заранее.
Я набираю в грудь воздуха и говорю:
— Вообще-то, я уже здорова. Это… недоразумение.
— Что именно? — исследует он мою карту. Слишком внимательно, стоит сказать.
— То, что случилось со мной, — выдыхаю.
— И что же с вами случилось? — хмурит он брови. Забавно так хмурит!
Он вообще обаятельный. Темноволосый. В меру упитан, слегка круглолиц. Взгляд открытый и доброжелательный. Всё именно так, как я заказывала. Вот только был бы он женщиной…
Долистав, он глядит с интересом.
— Значит, педикулёз, — произносит серьёзно.
Мне слышится некий упрёк. Я спешу сообщить:
— Это муж заразил!
Он издаёт, то ли кашель, то ли смешок.
— Я не знаю, зачем говорю это вам, — добавляю в своё оправдание, — Просто не хочу казаться нечистоплотной. Я бы сама никогда…
Осекаюсь. Не знаю, что дальше сказать.
«Сорокина, заткнись!», — подсказывает мозг, — «Ты итак наговорила уже слишком много».
— Меньше всего вы похожи на нечистоплотную, — утешает меня обаятельный врач. И даже слегка улыбается.
«А на какую я похожа?», — так и тянет спросить. Но я кусаю язык и молчу.
— Что ж, — произносит он, — Прошу на кресло.
— А…, — я испуганно кошусь в направлении ширмы, — Это обязательно?
— Ну, — он кладёт мою карту на стол, — Я предпочёл бы сам оценить результаты лечения. Видите ли, если они недостаточно прогрессивны, стоит назначить другое лекарство.
— Да там всё нормально, — машу я рукой.
Он вздыхает:
— Тогда зачем вы пришли в больницу? Отстояли очередь?
— А…, — теряюсь я, — Чтобы убедиться, что всё идёт хорошо.
— Пра-а-авильно, — тянет он мягким тоном, — Чтобы убедиться. А для этого нужно раздеться и лечь.
Звучит как-то странно, двусмысленно. Но… Раз уж пришла.
Я встаю, держа сумочку возле себя, словно щит.
— Туда? — вопрошаю, хотя мне уже не впервой.
— Да, да, за ширмой вещи оставьте. Ниже пояса раздевайтесь, стелите простынку и на кресло.
За ширмой меня настигает мандраж. И чего я так испугалась? Ну, подумаешь, мужчина! Кстати, моим акушером был мужчина. Во время вторых родов. Но, то был другой мужчина. Грузный, усатый, примерно лет пятидесяти. А мне тогда было тридцать. Есть же разница?
А этот почти мой ровесник. На вид. Не сказать, чтобы очень красив. Но весьма обаятелен. Как-то неловко светить перед ним этим самым…
— Ну что, вы разделись? — доносится голос.
А я до сих пор не разделась. Стою в штанах!
— Нет! Сейчас! — отвечаю погромче.
Стягиваю джинсы. Под ними трусы до пупка. Хорошо, что он всё равно не увидит трусы. Да и какое мне дело, увидит он их, или нет? Ничего тут постыдного нет. Он же доктор.
Трусы остаются лежать рядом с джинсами. А я, прикрываясь простынкой, иду в направлении кресла. Этот Бабич… Он уже там. Напялил перчатки и маску. Как будто у меня между ног карантин.
— Прошу, — указывает на кресло.
Я что, должна ложиться вот так, у него на глазах? Но не просить же его отвернуться?
Кое-как приноровившись и краснея всем телом, я стелюсь. Зад он уже рассмотрел, полагаю. Теперь пришёл черёд переда.
Ложусь, развожу ноги в стороны. Бабич подходит, лёгким движением рук поправляет мои неуклюжие икры.
— Так, ну, посмотрим, — садится. И теперь мне видна голова. Это если привстать. А так, только лоб и макушка.
Что-то это мне напоминает… Только вот, что? Ах, да! Нечто давно позабытое! То, как Сорокин выглядывал, делая мне… Ну, вы поняли.
Бабич трогает. Пока только лобок. Даже фонариком светит. Я кусаю губу. Представляю, что он не мужчина, а женщина. И почему-то меня беспокоит, как я выгляжу с той стороны? Насколько… не знаю! Красиво? Если так можно выразиться.
— Ну, да, прогресс на лицо, — изрекает Валерий Егорович.
— Точнее, на другое место, — вырывается у меня.
Он усмехается, смотрит поверх моего гладко бритого холмика.
— Осмотрю вас поглубже. Раз уж вы согласились, — слышу я фразу.
И почему в его речи мне слышится явный подтекст? Поглубже. Согласились.
Внутрь меня проникает металл. Я пытаюсь расслабиться.
— Не зажимайтесь, — советует Бабич, — Цикл регулярный?
— Да, — отвечаю.
— Кровотечения обильные?
— Да, — вспоминаю, что день, или два в каждом месяце я боюсь подниматься со стула…
— В промежутках между месячными кровит? — уточняет по-свойски. Или мне кажется?
— Да, — делюсь я, — Бывает. Ещё до месячных может кровить очень долго и после.
— Ясно, — его инструмент покидает влагалище.
«И что же вам ясно?», — хочу я спросить. Но молчу.
— Одевайтесь, — встаёт.
Я с какой-то неявной досадой сажусь, а потом поднимаюсь, держа вокруг бёдер простынку. Как будто рассчитывала на большее. Интересно знать, на что?
Бабич не слишком высокий. Отмечаю это, пока он моет руки возле раковины. Но достаточно крепкий.
«Не ущипнёшь», — как говорит Инка. А мне и не хочется!
Я снова присаживаюсь к столу.
— Сходите на УЗИ, а после ко мне, с результатами, — диктует он себе под нос.
— Зачем это? — недоумеваю я.
Бабич глядит на меня:
— Недолеченный эндометриоз может стать причиной осложнений. И, раз уж вы здесь, то мы будем лечиться.
Я ощущаю себя по-дурацки. Вот также я обращаюсь и к Катьке, когда она меня не слушается. Говорю ей: «Мы будем учиться», «Мы будем кушать», «Мы будем взрослеть и умнеть» и т. п.
— А как же эти… ну, как их? Животные, — озадаченно интересуюсь.
— Какие животные? — хмурится Бабич.
— Ну…
