и Андрюха. Звонков штук десять пропущенных.
Я смотрю на часы. Уже десять. Навряд ли сын решил справиться о моём здоровье. Мог бы просто написать, а не трезвонить. Значит, что-то случилось! С замиранием сердце беру телефон, набираю его.
Андрюха на том конце провода отвечает сразу:
— Па! Ты чего не берёшь?
— На беззвучку поставил. Дремал, — отзываюсь сонным голосом. Не стоит забывать, что я по легенде болею.
— Не знаю, что делать. Приезжай что ли? Катьку в спальне закроем. А я не боюсь заразиться, — транслирует сын.
— Ты о чём? Чё случилось? — не понимающе хмыкаю я.
— Тут мама... Короче! Она потерялась. Потом нашлась. А теперь вот лежит, — произносит Андрюха.
— В смысле, она потерялась? В смысле, лежит?! — я аж подскакиваю и забываю про всё. И про голос и про сочинённую Ольгой легенду. Готов мчаться на всех парах хоть сейчас.
— Да если б я знал! — восклицает Андрюха, — Её не было до самого вечера. Вот только в девять пришла. Ни звонка, ни привета. Катька вся на нервах! Мамы нет дома. Давай мне звонить. Тебе, кстати, тоже звонила. Ты в курсе?
Мне становится совестно. Я, желая себя оградить, позабыл обо всех. Но я и не думал, что в моём благополучном гнезде может что-то случиться...
— И что? Что с ней сейчас? — донимаю сынулю вопросами. Цепляюсь за телефон, как за последнюю ниточку. Оля, Оленька. Что же случилось?
— Лежит, — коротко говорит сын, — Уложил на кровать. От еды отказалась. Молчит. Вся мокрая пришла. ХЗ вообще что такое.
ХЗ, это точно. ХЗ. Любимая фраза Андрюхи. Означает — хуй знает. Но в этом случае, даже он не в курсах...
— Может, ограбили? Деньги, смартфон, сумка? При ней? — уточняю.
— Да, всё при ней! С сумкой была. Как положено. Я проверил. Кошелёк на месте, все деньги. Правда... не знаю, сколько их там должно быть. Но, если б украли, то всё! И серёжка на ней, золотые. Кольцо обручальное. В общем, я вообще ни хрена не пойму!
Я хожу, как медведь, отмеряя шагами пространство. Тесно! Три шага туда, три сюда.
— А синяки? Не поранена? Может упала, ударилась? Ты посмотрел?
— Да с виду не скажешь. Вроде всё чисто. Я когда раздевал её, ну... до белья, она даже не сопротивлялась. Одежда вся мокрая! Дождь же. Я говорю — переоденься! Сидит, смотрит в стену.
— А Катюха где? — уточняю я.
— Плачет, — Андрюха вздыхает, — Па, в последний раз я видел маму в таком состоянии, когда ба умерла. Но теперь-то, кому умирать?
Я вспоминаю Олюню в то время. Да, не позавидуешь! Как тяжело она восприняла смерть бабули. Хорошая женщина, Нина Лукьяновна. Пусть земля ей пушком...
— Короче, я еду, — хватаю я куртку.
— А как же... ковид? — безразлично и как-то уныло интересуется сын.
— Да похрен! — бросаю, — Всё, жди.
«Оленька, Оля», — повторяю, словно молитву, имя жены. Если кто-то обидел тебя, я убью. Я любого убью, и себя самого в том числе.
Надев куртку прямо поверх домашней футболки. В домашних штанах. Я сую ноги в боты. Хватаю с полочки ключ от машины, смартфон продолжаю держать, точно рацию.
«Только бы с ней было всё хорошо. Господь, помоги! Я исправлюсь».
Глава 10
Оля
Я не помню, как оказалась в том сквере. Помню людей. Сначала влюблённую парочку. Они сидели, как будто не видя меня. Целовались. Я подумала: «Это же мы с Женькой». Вот — он! Ещё молодой и стройный, как тополь. А вот — я. Стыдливо прячу глаза, когда он подносит к губам мои руки…
Они ушли, а вместо них появились две молодых женщины. Обе с колясками. В одной, судя по цвету, был мальчик. В другой — девочка. Я тут же вспомнила себя, гуляющей с сыном. Андрюшка всегда был спокойным ребёнком. Редко хныкал. Только хватал всё подряд. Однажды к нему в коляску упал кленовый листочек. Он долго смотрел на него, а потом улыбнулся.
Катенька была не такой. Очень вредной с рождения! Даже будучи маленькой, она уже управляла людьми. В частности, мне тембром плача давала понять, в верном ли я направлении двигаюсь.
Я вспоминала об этом, сидя на лавочке. И в этих женщинах видя себя саму. Ещё молодую и полную планов. Уже не слишком юную, но всё ещё дико влюблённую в мужа…
Вскоре сквер наводнился весёлыми криками. Детвора окружила меня, собирая каштаны. Одна из девчонок доверчиво сунула свой мне в ладонь.
— Тётенька, а почему вы грустите? Потому, что скоро зима?
Я потрогала щёку и сама для себя осознала, что плачу. Слёзы вытерла и кивнула. Просто голос пропал.
Я смотрела в пространство и думала: «Это конец». Я не хотела вставать. Я уже не принадлежала себе. Все чувства замедлились. Наверное, так замедляется жизнедеятельность хладнокровных существ? Они засыпают в снегу. И открывают глаза в другой жизни. Я подумала: «Жалко, сейчас не зима. Вот бы заснуть навсегда»…
В глаза, ослепляя меня, засветил яркий луч света. Я не сразу поняла, что это фары машины. Казалось, она так близко! Ещё немного, и она меня раздавит. Но на самом деле она была не так уж близка. Просто дальние фары. Водитель припарковался и вышел. Я очнулась. Почему-то вся мокрая.
«Неужели, от слёз», — подумала, трогая щёки. Но не только они были мокрыми. Мокрой была и одежда! Моя куртка промокла почти насквозь.
«Вот и небо плачет вместе со мной», — я даже слегка улыбнулась ему. Небу. Оно продолжало лить слёзы. Но уже осторожно, по капельке. Я поняла, что дрожу. Поднялась на картонных ногах.
Идти домой не хотелось. Там Катя. А я должна рассказать ей. Не могу же я врать своей дочери? А как! Как я ей расскажу? Об Анжеле. Об измене отца.
«Три года», — стучала в голове эта цифра. Три года он врал мне. Он спал с другой женщиной всё это время и врал. Он приходил и ложился в кровать. Он любил меня. Телом. Словами. Он врал мне в глаза. Ну, за что?
Не помню, как дошла. Как поднялась на лифте на свой этаж. Как квартира открылась. Но вместо Кати на пороге стоял Андрей.
«Женька», — подумалось сразу. Ну, вылитый Женька! В юности. Такой, каким я его помню. Каким полюбила его.
Хотелось броситься сыну в объятия, прижаться к его тёплой груди. И рассказать ему всё без остатка. Но позади него стояла Катя.
— Мам? — испуганно произнесла дочка.
Я поняла, как ужасно выгляжу, только взглянув на себя в большом зеркале в
