ага?
Отвернувшись спиной, слышу шумные вздохи. Он мнётся какое-то время. Но, не найдя что сказать, уязвлено уходит. Надеюсь, пошёл собирать свои вещи? Уж тут я ему не помощник! Его вшивых тряпок теперь ни за что не коснусь.
Глава 4
Женька снял квартиру поблизости. Через пару домов от нашей. Собрал часть вещей, то, что нужно ему постоянно. И съехал. Дочери не было дома. А я предпочла не участвовать в сборах. Но порывалась ему подсказать.
Сорокин сновал по квартире и бурчал себе под нос:
— Бритва, нож… А посуда там будет?
Я усмехнулась:
— Нужно было спросить обо всём! Будет ли там посуда, микроволновка, мебель. Хотя, кто сейчас сдаёт без мебели?
— Точно! Микроволновка! — воспрянул Сорокин. И стал набирать телефон хозяйки квартиры.
Он долго пытал её, перечисляя всё, без чего он не мыслит своей жизни: телевизор, холодильник, чайник, микроволновка, стиралка, балкон.
Я вздыхала, пытаясь представить себе, как он обоснуется там.
Прикололась, спросив:
— Ты сказал ей про вшей?
Он нахмурился:
— Думаешь, надо?
— Ни в коем случае! — предупредила его, — Она же тебя не пустит тогда! Кому нужен вшивый жилец?
Женька поморщился:
— Оль, перестань.
— Ты побрился? — спросила его.
Он потрогал свои гладко бритые щёки:
— Как видишь.
— Я имею ввиду, — обвела взглядом его ниже пояса.
Женька насупился, заскрежетал зубами:
— Побреюсь сегодня.
— И остальное, — кивнула в ответ.
Катька не знает, что папа теперь не живёт вместе с нами. И я морально готовлюсь озвучить легенду! Когда дверь впускает дочурку, прохладную после прогулки из школы, то я уже жду её. На столе любимые Катькины сырники. В пиале — варенье клубничное. Я берегла его на зиму. Но одно решила открыть.
— Ма, привет! А ты чё не на работе? — удивляется Катя тому, что я дома и в фартуке.
— А… так я взяла отпуск, — пожимаю плечами, — Нас обязали всех брать отпуска! У меня неотгулянных столько, что хватит на целый отдел.
— А-а-а, понятно, — произносит с досадой.
Конечно, с досадой! Хотела, небось, посмотреть телевизор? Вместо уроков. Включить свою музыку, или ногти накрасить. Чем она тут занимается, когда меня нет?
— Ручки мой, переодевайся и кушать, — спешу перевести тему.
— Ух, ты! Сырнички! — лыбится Катька. И, не успеваю я глазом моргнуть, как хватает один со стола.
Я любуюсь, как дочка обедает. Поглощает гороховый суп. Сама тоже чуть-чуть поела. А теперь догрызаю хлебную корку и думаю, как бы начать. Но Катька сама подаёт мне идею:
— А папа сегодня в дневную разве?
Я набираю в грудь воздуха:
— Папа у нас заболел.
— В смысле? — дочь прекращает жевать.
— Ну, — я царапаю скатерть, — Ковид у него.
— Что, опять? — Катя ахает, чуть ли не плачет, — Он в больнице?
В тот раз, в самый первый, когда он болел, его положили в больницу. Правда, держали недолго. Он сам убежал! Говорил, что не даст докторам довести себя до пневмонии. Один из его заводских из больницы не вышел. Так и умер, в расцвете лет.
— Нет, нет, что ты! — тороплюсь успокоить, — Папу теперь батогами в больницу не загонишь. Мы просто решили… Точнее, он сам! Что лучше его изолировать. Ну, чтобы ты не подхватила. Это ж заразно! Ты, кстати, как себя чувствуешь? Жара нет? Голова не болит? Обоняние не пропало?
Я тянусь к ней и трогаю лоб. Катька хмурится, нюхает воздух:
— Да нет, вроде чувствую запахи.
— Ну, и ладненько. Значит, мы с тобой не успели заразиться! Он буквально вчера потерял обоняние. Снял квартиру и съехал лечиться. Говорит, пока не выздоровею, к вам ни ногой, — распинаюсь я.
Катька весьма озабочена. Лобик нахмурен. В глазах неприкрытая боль:
— Бедный папочка, — шепчет она.
Я встаю, обнимаю дочурку. Прижимаю к груди её голову:
— Да, — говорю, — Но наш папочка сильный, он справится.
— А как же он там, совсем один? — отстраняется Катька.
— Ну, я ему насовала лекарств и вещей. Носки тёплые, чай с малиной. Будет смотреть телевизор, пить чай и лечиться, — я глажу Катюхину голову.
Она сомневается:
— Да? А мне можно его навестить? Ведь больных навещают в больницах.
— Нет, Катюш, он же заразный пока, — отрицаю я, — Вот, пройдёт несколько дней. Этот, как его там… Инкубационный период? И можно будет сходить к нему в гости.
А сама вспоминаю тот Женькин вопрос: «Насовсем?». А что, если да? Ведь я же пока не простила! И не решила вообще — такое можно простить, или нет. Да он и прощения, собственно, не просил. Разве можно одним лишь «прости» искупить этот грех? Эту мерзость! Переспал с проституткой, подхватил от неё вшей, а потом спал со мной, в нашей общей постели.
Меня передёргивает, мурашки бегут по спине. Нет! Не прощу. Не смогу перестать представлять себе это. И в машину не сяду теперь. Подумать только! Ведь она же сидела на моём месте. Там, где обычно сижу я сама. Ну, и где они сделали это? Прям там, на водительском? Нет! Всё. Довольно с меня. Хватит думать об этом…
Есть в нахождении дома масса плюсов. Прибралась, разложила по полочкам вещи. Всё, что чистое — в шкаф. Всё, что грязное — в стирку. Ближе к вечеру сына звонит.
— Ма! — слышу низкий, мужской голос в трубке. Если ещё на пару нот ниже, то будет совсем, как отец. И не отличишь.
Они и внешне с Сорокиным очень похожи. Андрюха в него! Такой же высокий и крупный. Потому выглядит старше своих лет. Теперь он ещё и борьбой занимается. Возмужал окончательно! Как обнимет, аж кости хрустят. Но для меня он всегда будет мальчиком, милым сыночком, моим малышом. Который хватался за юбку и плакал, когда в его любимом мультфильме погибал король Лев.
— Сыночек, ну, как ты? Давно не звонил, — упрекаю его.
— Да, нормально. Работаю. Дел накопилось, — отвечает Андрюха.
Я цокаю языком:
— Деловой! Ксюша как? Всё нормально? Не разбежались ещё?
Ксения — это его девушка. Они встречаются с ней уже два с лишним года. Бывало, ругались, и он говорил, что расстанутся. Но потом снова сходились. А недавно обмолвился, что собирается брать ипотеку.
«Ну, всё», — подумала я в тот момент, — «Возьмёт на себя, а оплачивать нам».
— А чего мы должны разбежаться? — усмехается Дрюня.
— Не должны! Просто спрашиваю, — поправляю его.
— Да, нормально всё. Мам! А чё, Катька сказала, что у отца снова ковид? — переходит он к главному.
Я напряжённо вздыхаю. Конечно, Катюха сказала. А как же иначе?
— Ну, да, заболел.
— Вот же засада! Серьёзно? — тревожится сын, — И как он там? А то
