глаза.
Я докупила шампунь, перелила в пузырёк. Не хватало ещё, чтобы дочь прочитала! И узнала, какую заразу домой принесла её мать...
— Ну, писю помой! — говорю прямым текстом.
— На фига? — добавляет Катюха.
— Ну, так надо, — пытаюсь найти подходящий ответ, — Чтобы болезни там всякие не приставали. Чтобы волосики лучше росли.
— Волосики, ма? — хмурит бровки Катюша, — У меня там итак уже заросли, блин! Скоро бриться придётся.
— Бриться? Зачем это? Кто тебя там видит? — настороженно интересуюсь.
Катька уходит от ответа. Снисходительно цокает:
— Ладно.
Но, наведавшись в ванну, приходит обратно.
— Фу, мам! Он вонючий какой-то!
В руках у неё пузырёк. На котором написано: «Жидкое интимное мыло».
— А кто тебя нюхать там будет? — бросаю.
— Ну, потом будут вещи вонять, — кривит губы Катюха.
— Ничего не будет. Я мыла уже! Он выветривается быстро, — пытаюсь её убедить.
Она снова подносит к лицу пузырёк:
— Фу, мам! Ну это какая-то фигня вообще!
Тут я взрываюсь с лопаткой в руках:
— Мать в коем-то веке просит тебя что-то сделать! Что тебе, трудно хоть раз согласиться? Просто сделать приятное матери? А не спорить с ней обо всём!
Вот также вела себя моя мама, когда я не слушалась. Говорила о себе в третьем лице. И «мать» у неё всегда представлялась обиженной и оскорблённой.
Катька смягчается:
— Ну, если тебе будет приятно, — пожимает плечами.
— Да, будет! Мне будет очень приятно! — мой тон убеждает её. И дочурка со вздохом идёт намывать свою юную поросль. Ох, надеюсь и верю, что там ни намёка на педикулёз.
Я выключаю трусы на плите. Думаю, хватит вариться. А то переварятся! Накрываю их крышкой. Оставляю немного остыть. Катька, поделав уроки, уходит гулять.
— Только в восемь чтоб дома была! — наставляю.
— Да ну, мам! Мы же тут, во дворе! — и опять дочка спорит. Никогда не кивнёт, вечный спор.
Проводив её взглядом, я думаю: как вести себя с мужем? Сказать ему сразу всю правду? Нет! Нужно подвергнуть осмотру его. Как там сказала врачиха: «Подхватить его проще всего через половой контакт. Причём, тесный и продолжительный». В голове не укладывается, чтобы Женька мог с кем-то переспать. Наверняка, у него там всё чисто. Это я где-то вляпалась! Да, случаи бытового заражения — редкость. Но ведь бывают же? Вот я и оказалась в таком меньшинстве.
Вспоминаю наши с Инкой походы в бассейн. Что я могла не так сделать? Вытереть тело чужим полотенцем? И вошь-мандавошь тут как тут! Или села на лавочку в сауне голым задом. Не припомню ни то, ни другое. Но ведь случилось же! Откуда-то это взялось.
«Ладно», — говорю я себе. Разберёмся по ходу. В конце концов, муж не знает всех тонкостей. Не станет же он разводиться со мной из-за вшей...
Женька приходит домой ещё до возвращения Катьки. Та опять загулялась с друзьями! Хоть вообще из дома не выпускай.
Застывает в дверях, разувается. Я беру себя в руки. Лупа в правом кармане халата стучит по бедру.
Женька крупный, мордатый. Злодей-сердцеед. В школе он был подающим надежды спортсменом. А потом располнел. Свекровь говорит, он когда переехал от них, им ещё долго звонили девчонки. Поклонницы. Все, кого он обещался «носить на руках».
— Штаны снимай! — преграждаю дорогу.
Муж недоверчиво смотрит:
— Чё, вот так сразу? Прямо с порога?
— Да, прямо с порога, — прижимаю я лупу рукой.
Он ухмыляется:
— И чё, не покормишь мужа?
Я лихорадочно думаю: чем покормить? Вместо жаркого в кастрюле трусы...
— Потом поешь, — сообщаю.
И, чтобы окончательно его убедить, становлюсь на колени.
Женька впечатлён. Аж задышал в два раза чаще:
— Ну, ты Сорокина! Баба-огонь, конечно, — произносит он, торопливо расстёгивая ремень на джинсах.
Тут я достаю свою лупу.
— А лупа тебе на хрена? — недоумевает Женька, держась за трусы.
Я поднимаю глаза на него:
— Чтобы член твой увидеть!
Он усмехается:
— Чё за дела? Типа, шутки такие! Мне не смешно.
Я пропускаю его обиды мимо ушей, подначиваю скорее избавиться от последней одёжки. Трусы опускаются ниже.
— Или у тебя со зрением не лады? Так очки надень! — продолжает он свои обидки.
— Ой, Сорокин, стой молча! — раздражаюсь в ответ.
Смартфоном свечу на его гениталии. Те в непонятках. Твердеть, не твердеть? Но мне не интересен ни член, ни яички. Мне интересна растительность, коей у Женьки с лихвой...
Нацелившись лупой в самую гущу, я принимаюсь упорно смотреть. Надежда, которую грела в себе, берегла, разрушается тотчас... У него, в гуще тёмных волос, то же самое.
Я оседаю. Бёдрами чувствую жёсткость рогожки. Значит, врачица права? Значит, он... тоже.
И что теперь делать? Как быть? Предъявить ему правду? Потребовать! Какими... Какими словами мне это сделать? Как осознать и признать, что мой муж изменил.
— Ну, и чё ты там делаешь? — скучным тоном интересуется он, — Я думал, трахаться будем.
— Жень, ты вообще ничего не чувствуешь что ли? — недоумевающе хмыкаю я, изучая с презрением то, что «живёт у него между ног».
— А что я чувствовать должен? Ты ещё ничего и не делаешь! — возмущается он, глядя вниз, — Ты его хотя бы рукой возьми. Не говоря уже, ртом... Ртом от тебя не допросишься.
— Ртом, ага! Щас! — восклицаю, кривясь.
— Не, ну сама виновата! Набросилась прямо с дверей. Я б знал, хоть помылся! — говорит он в своё оправдание.
Мне надоедает смотреть на него. Смотри, не смотри, только эта херня не исчезнет! Визуально доказанный факт. Он принёс эту гадость в наш дом.
— Одевайтесь, больной! — я встаю.
Женька понятливо хрюкает:
— А, я понял! Это такая игра? Типа я пациент, а ты врач? Ну, согласен! Только это... халатик бы беленький. Короткий такой. Может, купим?
Я углубляюсь на кухню, молчу. Подбираю слова.
Он подходит к плите:
— Это чем так воняет? — подняв крышку кастрюли, он долго глядит на её содержимое, — Ты из чего это варишь суп, Сорокина? Из тряпок каких-то. Чё это? — кривится он, поддевая лопаткой, — Трусы?
— Положи! — я взрываюсь. Отняв у него инвентарь.
— Это зелье ведьминское чё ли? А на ужин-то что? — ухмыляется он.
— Ничего, — приглушённо бросаю.
Он пытается тронуть меня за плечо:
— Оль, чё не так?
И меня прорывает...
— Что не так? Что не так? Ты серьёзно? — бросаюсь к нему, — У нас вши!
— Что... что за бред? — отступает на шаг.
Я, угрожая лопаткой, рычу на него:
— Ты! Скотина! С кем спал?
— Что? — он презрительно хмыкает. На обросшем щетиной лице застывает гримаса.
— Я была у врача. Я такой позор пережила сегодня, что тебе и не снилось!
— Какой позор? Оль, о чём ты? — продолжает гримасничать
