не двигается, мы убежали. Мы соврали, что он поскользнулся на льду».
«Brain Damage» рассказывает, что было прямо после атаки: «…Made it home, later that same day / Started reading a comic and suddenly everything became grey / I couldn’t even see what I was tryin’ to read / I went deaf, and my left ear started to bleed» («…Добрался домой, позднее тем же днем / Начал читать комикс, и вдруг все стало серым / Я даже не видел, что пытаюсь прочесть / Я оглох, и из левого уха потекла кровь»).
Реакция его матери в песне – крик: «What, are you on drugs?» («Ты что, под кайфом?»), – когда она, недовольная тем, что он пачкает кровью ковер, затем бьет его по голове пультом от телевизора, пока его мозг не выпадет из черепа – другой фантастический мотив, в котором все же есть доля правды. Его попытка сесть и прочесть комикс по возвращению домой после такого жестокого нападения, попытка тихонько делать вид, что ничего не произошло, несомненно, отражает то, как подавленно он жил в свои десять лет. И клинически жуткие описания его симптомов говорят о том, что он чувствовал, когда эта жизнь почти прервалась. Зрение, потом слух беспощадно отключались, кровь капала из его уха. Как и любой ребенок, он, должно быть, чувствовал растерянность и беспомощную панику, бесконечный страх. Мать привезла его в больницу на сканирование мозга, и он впал в кому. Он пережил кровоизлияние в мозг и не мог полностью прийти в себя пять дней. «Я помню, как очнулся и сказал: “Я могу написать «слон»”», – рассказал он «Rolling Stone».
Но даже это не стало концом его испытаний. «Это был кошмар наяву, – вспоминает его мать в “Tonight”. – Доктора махнули на него рукой через пару месяцев и хотели оставить Маршалла в больнице. Они сказали, что не уверены, что могут еще как-то ему помочь, кроме того, чтобы держать его на лекарствах от судорог. Я решила: “Я забираю его домой. Я им займусь, и он восстановится”. И он восстановился. Это потребовало нескольких месяцев и много усердной работы». «Ему пришлось заново учиться говорить и есть, – добавила она в “Mail On Sunday”, – и одним из побочных эффектов от травмы головы, я думаю, были его поведенческие проблемы».
Никто никогда не отрицал того, что Мэтерс-Бриггс сделала хотя бы это для своего сына. И серьезность его травмы в таком раннем возрасте была настолько тяжелой, насколько она говорила. Ему повезло не только пережить кровоизлияние в мозг, но и остаться дееспособным. Настроение и название «Brain Damage» выражает его реакцию уже как взрослого на этот ключевой в его жизни инцидент. Все и так считали его каким-то психическим нездоровым, странным ребенком, который не вписывался в общество, грушей для битья. И песня, мрачно рассказывающая о его болезни, утверждает, что из больницы он выписался не вполне нормальным. «It’s probably brain damage… I got brain damage» («Должно быть, это повреждение мозга… У меня повреждение мозга»), – бормочет он, пока песня угасает. По правде, никто не может знать, как такая тяжелая травма его мозга и восстановление его функций в таком раннем возрасте повлияли на него. Может, это стало синаптическим триггером для этой абсолютно беспрецедентной стихотворной волны, которой он, уже взрослый, разорвет на части Бейли и других своих врагов. Но даже если так, трудно быть за это благодарным.
«Д’Анжело Бейли – никогда не забуду этого парня, – печально рассмеялся Маршалл в интервью для “Rolling Stone”. – Этот сукин сын чуть не убил меня…»
«Эй, а у тебя есть его номер?» – весело спросил у журнала тот, кто когда-то был этим бандитом.
Вскоре после этого случая Маршалл и его мать вернулись в относительно безопасный Канзас. Когда у них снова не осталось вариантов и они вновь оказались на территории Детройта, Маршаллу было, насколько можно понять по его собственным несколько несовпадающим сведениям, одиннадцать лет. Приближающиеся подростковые годы только усилят страхи и разочарования, терзающие его. Но, прожив первые пару лет в пригородном трейлере своей бабушки, он также впервые почувствовал что-то вроде стабильности. Начиная с седьмого класса в средней школе имени Линкольна в 1986-м, в двенадцать, у него даже хватило уверенности завести друзей.
«Я был в седьмом классе, когда у меня начали появляться друзья, – подтвердил он Говарду Стерну. – Я не особо открывался людям до восьмого-девятого классов. Я не хотел покидать эту школу, когда мы переехали в Детройт, в Ист-Сайд, так что на занятия шел две мили. Мой выбор сводился к тому, хотел ли я оставаться в школе имени Линкольна и сохранить дружбу, или начать все заново в новой школе».
Он выбирал долгие прогулки, показав важность этих зарождающихся социальных связей для него и степень независимости, решительную свободу от выбора своей матери, не проявлявшуюся ранее так явно. Но, взрослый, про школу имени Линкольна он тоже говорит без особо теплых воспоминаний. Он все еще был тощим, забавно выглядящим, даже не близким к «крутым» ребятам за маленькими круглыми столиками в школьной столовой. И юный музыкант не придавал этому значение, пока учился в школе, чаще всего все еще оставаясь замкнутым. Но именно здесь, как и в целом в подростковый период, его гнев за то, как с ним обращались, наконец, начал вскипать.
«Я был немного ботаном, братан, – рассказал он “The Source”. – Я пытался одеваться в стиле хип-хоп, а мои волосы были настоящим кошмаром. Кажется, в начале года в девятом классе у меня был чертов маллет или типа того, пока я не начал носить фейд. Все по бокам и сзади было выбрито, а волосы торчали вверх, типа флэттоп». Он был тихим, угрюмым, учился с неохотой – тот мальчик, который вырастет, чтобы по-новому скандировать «We don’t need no education» Pink Floyd в «Revelation» D12. «Я был вроде как умником, – поделился он. – Учителя грузили меня, потому что я никогда не ходил в школу. Потом, когда я объявлялся, они до меня доебывались. Они были такие: “О, мистер Мэтерс решил сегодня к нам присоединиться”». Это был обычный учительский сарказм, к тому же не то чтобы незаслуженный. Но однажды один преподаватель зашел слишком далеко – достаточно, чтобы отпечататься в памяти Маршалла, – усомнившись в нем с таким презрением, что это воспоминание стало подстегивающим раздражителем, от которого он смог избавиться, только доказав ему обратное.
«Был один учитель, – рассказывает он “The Source”, – который вызвал меня и сказал, что из меня ни черта не получится. Все в классе засмеялись. Я даже не помню, почему он
