интервью после того, как он стал знаменитым, частично является самооправданием. Но даже его отец признавал, что в то время, когда он был с Мэтерс-Бриггс, она хорошо заботилась о сыне: он всегда был чист, хорошо накормлен, хорошо одет. «Я доверчивая и любящая, – говорила о себе Мэтерс-Бриггс “Mail On Sunday”. – Когда Маршалл был ребенком, я никогда не поднимала на него руку и не повышала на него голос. Настоящая проблема не в том, что ему было трудно, а в том, что он обижен за слишком сильное огораживание его от внешнего мира. Я любила его настолько, что, если бы он сказал мне прыгнуть ради него под поезд, сделала бы это. Я была чрезмерно оберегающей матерью, которая давала ему все, что он захочет, и даже больше». Напряженное раздражение, которое она чувствовала, воспитывая этого неуверенного в себе ребенка в одиночестве, едва ли достигшая того возраста, когда ее саму можно было бы назвать взрослой, более реалистично описано в программе «Tonight». «Я сделала все, что могла – существовали лишь он и я, – вздохнула она. – Я пыталась дать Маршаллу все, что он хотел. Меня выгоняли из магазинов из-за того, что он вел себя как избалованный паршивец: лежал между стеллажей, раскинув руки и ноги».
Желания Маршалла только росли, что стало следствием действий его матери. В одном из самых трогательных интервью, цитируемых в печально известном судебном деле его матери о клевете с его стороны, он описывал сложности своего детства безо всяких бравад, присущих ему позднее.
«Была ли ваша жизнь дома хотя бы стабильной?» – спросил интервьюер.
«Не особо, – ответил он. – Я был ребенком только двенадцать лет. Когда я был маленьким, у моей матери никогда не было работы, поэтому мы постоянно оставались жить у кого-то из семьи, пока нас не выгоняли. Кто-то из родственников жил в Канзасе, кто-то в Детройте, поэтому мы просто ездили туда-сюда. Думаю, можно сказать, мы были нахлебниками. Каждый раз, когда приезжали в Детройт, мы оставались с моей бабушкой. Наконец, моя мать в итоге сошлась с каким-то чуваком и все такое, так что у нас появился дом в восточной части Детройта, когда мне было двенадцать». Немного позже он выразил, какие чувства у него это вызывало, с оттенком одинокой печали за самого себя. «Когда ты постоянно куда-то едешь, и все вокруг все время меняется, – говорил он, – это заставляет тебя сильно нервничать и все такое, особенно когда ты такой маленький. Конечно, к черту это, сейчас все уже пройдено…»
В другом интервью, в «Spin», он больше вдался в подробности, на этот раз с покорной попыткой понять свою мать. «Я родился в Канзасе, потом, когда мне было пять, мы переехали в крайне неблагополучный район Детройта. Меня часто избивали, и мы вернулись обратно, а потом снова в Детройт, когда мне было одиннадцать. Моя мать не могла позволить себе вырастить даже меня одного, но в итоге родила моего младшего брата, – его сводного брата, Натана, – поэтому, когда мы приехали в Мичиган, мы оставались там, когда была возможность, с моей бабушкой или какой-нибудь другой семьей, которая могла нас принять. Знаю, мать пыталась сделать все возможное, но мы так часто скитались – кажется, мы переезжали каждые два или три месяца. Я сменил шесть школ за один год. Мы были на пособии, и мать никогда не работала».
Ко времени интервью с «NME» он уже рассказывал эту историю достаточно часто, чтобы быть уверенным в том, кого следовало винить. «У моей матери никогда не было работы, – подчеркивал он, – поэтому… В Канзасе, когда я был ребенком, я оставался со своими тетушками, дядюшками, а когда мы им надоедали – не столько я, сколько моя мать, она ни с кем не может поладить, – они нас выгоняли. Так мы и оказались в Детройте».
Ответ его матери был опубликован в «Mail On Sunday»: «Конечно же, я стала чрезмерно опекающей, – говорила она. – Я была одинокой, он был моим единственным сыном. Годами позже он винил меня за то, что так часто менял школы. Но правда в том, что каждый раз, когда в школе у него начинались проблемы, он приходил домой и требовал переехать. И я потакала ему».
Такие личные, частично забытые разговоры между родственниками, теперь находящимися в ожесточенном конфликте, сейчас уже нельзя проверить на достоверность. Но, по крайней мере, причина, названная Мэтерс-Бриггс, их переездам сходится с воспоминаниями Маршалла о том, как они сбегали от детройтских хулиганов в Канзас. Данные о том, как она растила его, предоставленные суду во время заседания по делу о клевете – самого публичного расследования о материнских обязанностях в истории Америки, – включая его альбомы, только подтвердили, что Маршалл учился в пяти начальных школах в четырех разных городах, когда был ребенком. Хоть это и не настолько беспорядочное образование, каким он его помнил, оно все равно было очевидно глубоко нестабильным для мальчика, который и без того чувствовал себя брошенным одним из родителей. Как он говорил, все вокруг постоянно менялось. Должно быть, из-за этого ему было трудно довериться миру.
Вместо этого в первые годы этой кочевнической жизни он был вынужден замкнуться в себе и начал развивать сознание художника. Он погрузился в телевидение и комиксы. Последние были традиционным источником вдохновения бедных чернокожих рэперов, особенно в жанре супергероики с ее броскими примитивными фантазиями о беспомощных, недопонятых юнцах с невероятными скрытыми силами – его товарищ по группе D12 Кунива подметил, что «быть рэпером в старшей школе было все равно что быть одним из Людей Икс – мутантом со скрытыми способностями». Маршалл так много набрался из комиксов, что рисовать их стало его первой мечтой, касающейся искусства, смелой для человека, вышедшего из мира с такими ограниченными возможностями в самореализации. Позже он начал появляться в видео в супергеройских костюмах и присоединился к супергеройской (и рэперской) традиции иметь псевдонимы и «тайную личность». В пять лет он обрел такую – Эминем, составленное из своих инициалов и названия его любимых конфет M’n’M. Но щуплый Маршалл Мэтерс оставался самим собой.
Этому ранимому мальчику была свойственна скрытность, защищавшая его от мира, что подтверждает его мать. «Он был очень талантливым ребенком, – рассказывала она “Mail On Sunday”. – Очень артистичным, но очень скромным, слишком скромным. Он был одиночкой и никогда не хотел заводить дружбу с другими детьми». Эминем сам объясняет это в одном из печальных интервью, цитируемых в суде: «Было очень трудно заводить друзей, когда я рос, потому что мы мотались из одного дома в другой и часто переезжали. Только когда мне было двенадцать, мы наконец смогли где-то
