он протиснул свое крупное тело в узкое окно, но и тогда не увидел ничего, кроме пустынного двора. Повсюду стояла жуткая тишина. Почему над конюшней не поднимается пар? Где Нимрод, который должен сидеть на цепи? Рядом с цепью лежал лишь пустой ошейник. Не было даже свиньи, которую он всегда видел по утрам роющейся у дуба. Он напряг слух. Лишь изредка казалось, что откуда‑то издалека доносятся какие‑то странные глухие звуки. Господин Готтфрид готов был снова закричать, но, не издав ни звука, закрыл рот. Кому же понравится кричать, когда тебя никто не слышит? По коже Готтфрида забегали мурашки, но виной тому был не только страх, но и холод свежего ноябрьского утра – он высовывался из окна точно в таком виде, в каком его создал Бог. Господин фон Бредов мерз и ничего не мог с собой поделать.
Вскоре его охватила ярость. Хорошо, что хоть меч по-прежнему висел на стене. Готтфрид вырвал его из ножен и уже собрался сбежать вниз, но, к счастью, взгляд его упал на большое тирольское покрывало. Он обернул его вокруг себя, оставив свободной лишь одну руку, и стал удивительно похож на римского императора. В таком виде господин Готтфрид бросился к двери.
В коридоре и на лестнице было так же тихо, как и во дворе. Никто не топал, не дышал, не ходил. Готтфрид стучал в разные двери рукоятью меча и нигде не получал ответа. Толкнув пару из них, Готтфрид заметил, что кровати этой ночью оставались нетронутыми. Господин фон Бредов понял, что попал в очень неприятное положение. Конечно, он не замерзал и не голодал в одиночестве, и все же обдумать свое положение ему требовалось.
Упершись острием боевого меча в половицу, господин Готтфрид совсем уже было приготовился к тому, чтобы немного поразмыслить, как вдруг мимо него вверх по лестнице промчался кот с жареным цыпленком во рту. Где нашелся один цыпленок, там могут найтись и другие, подумал господин Готтфрид и весьма поспешно спустился в зал. Поискав в очаге цыплят, он нашел там лишь пару слабо тлеющих угольков. Впрочем, Готтфриду сразу стало легче на душе: в этих горящих угольках он увидел проявление деятельного человеческого труда.
А вскоре все‑таки обнаружились и его вкусные плоды. Большой стол был накрыт, словно только и ждал его. Даже кресло, укрытое овечьей шкурой, оказалось подвинуто именно так, как он любит. Посреди стола возвышался огромный говяжий окорок, а рядом с ним притулились тарелки с сосисками и тушеными гусями, выпечка, хлеб, сыр, горшок с маслом, плетеные миски с репой, яблоками, грушами, черносливом, сваренные вкрутую яйца и еще много всего, чем может поделиться кладовая, если замковое хозяйство организовано, как надо. Кроме еды, нашелся кувшин эля и бутылка медовухи. Стоящий рядом винный кубок, казалось, на что‑то намекал. Фон Бредову не пришлось долго озираться: на скамейке он увидел целый бочонок мальвазии с завинченным краном и маленькой мисочкой под ним.
Все, должно быть, стояло на столе достаточно длительное время. Небольшой беспорядок среди закусок, очевидно, объяснялся тем, что коты не теряли времени зря. Именно в этот момент господин Готтфрид увидел двух из них, кравшихся вдоль стены. Надо было скорее садиться за стол, чтобы не делить с ними вкусную снедь.
Гётц быстро обернул вокруг шеи платок и схватил большой нож, готовясь к приятной работе. Глаза разбегались. Он даже на мгновение растерялся: взять ли сначала гуся или все же ветчину? Как бы то ни было, час с небольшим господин Готтфрид чувствовал себя вполне сносно: ни отсутствие собеседников, ни тревожные мысли совершенно не беспокоили его. Когда же он на мгновение откинулся назад и оперся о стол правой рукой с зажатым в ней ножом, это не означало, что трапеза закончена. Просто ему понадобилось сделать то, что в Хоен-Зиатце называлось «выдохнуть».
Пивная кружка была пуста, в бутылке с медом тоже уже показалось дно. Господин Готтфрид поглядывал на бочку с мальвазией и думал: «Было бы неплохо, если бы бочонок сам пришел ко мне. Тогда не нужно было бы вставать». Хотя откуда вообще пришла мысль о том, чтобы встать из-за стола? Хозяин замка принялся размышлять об этом. Но, как известно, одна мысль влечет за собой другую. Так уж заведено в мире, хотя этому многие сопротивляются со всем свойственным им благоразумием.
Почему бочонок с мальвазией все еще был не рядом? Потому что стоял на скамье. Почему он стоял на скамье? Потому что его туда поставили. Кто его туда поставил? Ведьмы? Маленький народец или кто‑то еще? Все вокруг, безусловно, выглядело как проявление волшебства. Но господин Гётц никогда не позволял себе попасть под действие колдовства. Разве он забыл все молитвы? Или совершил какой‑то страшный грех? А может, все, что он видит вокруг, не более чем сон? Готтфрид попытался положить свободную руку на сердце, но она тут же незаметно соскользнула на живот. Нет, это был не сон. Однако ему срочно нужно было запить вареные яйца именно мальвазией.
Еще раз посмотрев в сторону бочонка, господин Готтфрид внезапно увидел нечто заставившее его застыть на месте. Его рот приоткрылся, а глаза побелели от ужаса.
– Гром и молния! – сорвалось с его губ. – Даже выпить не успел! А теперь уже и не успею! Слишком поздно!
– Еще не поздно! – отозвался приглушенный голос.
Перед рыцарем застыла фигура, вид которой выстудил в его жилах все тепло, вызванное пивом и медом. Бледный призрак, явившийся Гётцу, был закутан в белые одежды. Лишь после того как привидение назвало себя, несчастный узнал в мрачной тени собственного племянника.
– Еще не поздно, дядя, но скоро будет поздно.
Рыцарь уронил нож.
– Капли стекают в море, мгновения и часы убегают в вечность. Кто зачерпнет каплю, тот поймает упущенное мгновение! Скоро будет слишком поздно, но славы достойны те, кто еще попытается остановить время.
– Мальчик мой, ты ли это?! – Как же обрадовался Готтфрид, когда из его груди вырвались хоть какие‑то слова.
– Я не тот, кого ты имеешь в виду, дядя. Мой дух выглядывает из разбитой оболочки. Это свободный дух говорит с тобой.
– Садись, Ханс Йохем, – выдохнул господин Готтфрид. – У тебя же нога сломана. Ты устанешь стоять.
Ханс Йохем покачал головой. Слова дяди вызвали на его лице лишь болезненную улыбку: приглашение выглядело так, словно живой человек предлагал что‑то покойнику.
– О, если бы ты, дядюшка, устал от себя самого, от своей долгой жизни, тогда была бы надежда, что ты снова проснешься.
Готтфрид лишь вздохнул.
– Ты подобен глубокому колодцу, в котором бил
