в мягком кресле, предавался размышлениям о том впечатлении, которое он произвел, выступая перед своей паствой. Когда вошел юнкер Петер Мельхиор, он сделал лишь едва заметное движение, чтобы встать. Впрочем, вошедший тоже весьма условно обозначил свое дружеское расположение. Декан скорее имел вид судьи, который собрался выслушать признание преступника, но не с тем, чтобы утешить, а, напротив, вынести обвинительный приговор.
– Это то, что я должен был сказать, господин юнкер фон Краушвиц! И вы еще смеете обсуждать мою проповедь, хотя вас на ней не было!
– Вспомните, – проговорил юнкер, – когда Ведиго сделал мне предложение, я поехал в Бранденбург и изложил вам суть дела. Я попросил вашего совета относительно того, поддерживать ли мне этот план. Вы покачали головой и ответили, что это щекотливое дело и неизвестно, выгорит ли оно. Потом, подумав, вы сказали, что не знаете, должен ли ваш ответ быть положительным или отрицательным. Взглянув на меня, вы пожали мне руку. Именно в этот момент вошел хормейстер Сюдов. Он все слышал.
Декан провел рукой по лицу:
– Сюдов все слышал. Так вот о чем вы беспокоитесь. Сюдов, верно! Впрочем, это хороший человек. Если его не спросить, он и не будет ни о чем болтать. Присаживайтесь, господин фон Краушвиц. Даже самые бдительные христиане не располагают всей полнотой информации о том, что способен натворить Сатана. Например, он часто вкладывает в наши слова совсем иной смысл, и другие, услышав нас, понимают сказанное совсем не так, как мы предполагали. Одни слышат сказанное так, другие – иначе. Но, знаете, когда вы выезжали с Линденбергом…
– Не говорите об этом, – побледнел юнкер. – Я пришел не затем, чтобы это обсуждать.
– Все получится очень удачно для нас обоих, если мы будем молчать о том, что знаем. Особенно для вас, – проговорил декан и удобно расположил свою ногу над угольной жаровней. – Зачем же вы пришли?
– Декан, – проговорил юнкер, сжимая свой берет, – от страха волосы встают дыбом.
– Так надо их расчесать.
– Снаружи растет лес из виселиц, эшафотов и кольев! Каждый день ловят кого‑то нового. Их толпами выводят на казни. Что делать: бежать или оставаться?
– Я остаюсь.
– Мне надо спрятаться…
– Разве вам грозит опасность? Вас ищут? – спросил декан с надменной улыбкой. – Дворянство должно надеть другое платье, дорогой, старое уже не годится. Это лучший совет, который я, как друг, могу дать вам. Пойдите к своему портному и спросите его о последних модных тенденциях. Даже если поначалу вам будет некомфортно, все равно придется в этом ходить. Вы человек, который в конце концов может понадобиться везде. Да, дорогой юнкер, – сказал декан, который рассчитывал в ближайшем будущем стать прелатом, и покровительственно положил свою руку на плечо Петера Мельхиора, – оставайтесь. Если я подумаю об этом прямо сейчас, все сложится для вас очень удачно. Пришло ваше время. Научите свой язык завязываться узлом, а свою спину изгибаться, как это делает угорь. Дворяне всегда будут нужны при дворе, но только без железных доспехов, без тайных мыслей. С такими покончено. Дворянство должно ходить в школу. То, чему не хотел учиться Хансик, теперь должен освоить Ханс.
Что еще сказать про Петера Мельхиора? Он последовал данному ему совету: не сбежал и не спрятался. Пожалуй, на этом моменте нам можно будет с ним расстаться.
В тот же воскресный день в Берлин въехал высокий, гордый рыцарь со своей пышной свитой – граф Гих. Его лицо было бледным, глаза от увиденного пылали гневом. Его удручало то, что он видел: длинные ряды виселиц и, казалось, ухмылявшаяся голова, насаженная на железную решетку над Кёпениковскими воротами. Это была голова Оттерштедта. Мимо всадников проехала телега с отрубленными конечностями. Это были конечности Оттерштедта.
Граф Гих предстал перед курфюрстом Бранденбурга в сияющих серебряных доспехах, поскольку являлся не просто гостем, но еще и посланником своего сеньора, маркграфа Фридриха Старшего. Представитель родного брата Иоганна Цицерона желал беседовать с племянником своего сеньора. В нем бурлил гнев, не только потому, что он принадлежал к свободному дворянскому роду, но и потому, что считал все происходящее бесчеловечным. Не все послы так говорят с правителем, в руке которого еще не остыл меч палача. Придворные слушали его речи с ужасом и одновременно с тайной радостью.
– Господи, направь мои стопы в Священную Римскую империю! Пока же я ехал по стране, где приговоры, похоже, выносит турецкий султан и приводят в действие его палачи!
– Вы говорите с курфюрстом Бранденбурга, господин граф фон Гих, – прервал его Иоахим, – с курфюрстом, которому принадлежит эта земля, полученная от императора Священной Римской империи. И курфюрст этот судит у себя по закону, равному для всех.
– Означает ли это равенство перед законом то, что можно всех судить одинаково, а благородных дворян вздергивать на виселице перед всем народом, как какую‑то голытьбу? Княжеская кровь и власть обязаны своим существованием немецкому дворянству, и именно на него должны опираться князья, если они хотят выстоять перед чернью. Мой господин счел своим долгом сообщить обо всем этом своему племяннику, которого он освободил от своей опеки, поскольку считал его вполне самостоятельным. Должен ли он теперь обратиться к императору, чтобы ему вернули регентство, к которому мой благочестивый господин никогда не стремился? Он пришел к осознанию того, что некоторые правители способны стать пагубным примером для других. Любой властитель, пренебрегая дворянством, пренебрегает собой, разрушая престиж дворянства, губит свой собственный престиж. Он подрывает священные устои, на которых все основано, бунтует против своей крови, оскорбляет себя самого, ибо он всего лишь немецкий дворянин, который оказался счастливее других. Тот, кто был один из многих и стал господином, не должен забывать людей, подобных ему по крови и происхождению. Так говорит моими устами ваш дядя.
Граф фон Гих, вероятно, ожидал, что курфюрст рассердится и напомнит о злодеяниях Оттерштедта. Но Иоахим просто дал ему договорить и ответил спокойно, почти улыбаясь:
– Вы ошибаетесь, граф фон Гих. Скажите моему дорогому дяде, что я не проливал дворянской крови. Те, кого я передал палачу, были ворами, разбойниками и убийцами [125]. Я ценю дворянство так же высоко, как только его может ценить курфюрст. Обязательно передайте это моему возлюбленному дяде. Скажите ему также, что я вырос за те годы, что мы не виделись. Я стал достаточно взрослым и могу ходить один, мне больше не надо ни на кого опираться. Я скорблю по поводу тех правителей, которые перед своим народом чувствуют себя настолько слабыми, что используют дворянство вместо костылей. А что до остального, то доложите дяде: я не зря изучаю
