будет!
– Еще что‑то будет, – отозвался слуга.
– Надо же, Каспар! Ни разу в жизни не слышал про такое: сравнить душу с иссохшим колодцем! Я больше не смогу ходить мимо колодцев, не освежив водой кожу.
Каспар немного подумал и сказал:
– Знаете, милостивый господин, думать, конечно, хорошо. Но некоторым людям лишь кажется, что они думают, просто потому что у них в голове гудит. А то еще, бывало, улавливает человек, сам не зная как, чужие мысли и потом поклясться готов, что они его собственные. Поэтому не будет таким уж большим несчастьем, если кто‑то вообще не станет думать. И потом, я полагаю, что для всех такое занятие просто не подходит. Например, что же начнется, если крестьянин будет размышлять: почему это юнкер сидит в замке и пьет, а он должен голодать и мучиться жаждой? Или нищий начнет задумываться: почему он должен ходить голым и попрошайничать, а горожанин замотан в шерстяные одежды до самых ушей? Или что будет, если господин отправится на войну, а его слуги примутся размышлять о собственных душах, а не об интересах господ? Священники получают десятину, но я хотел бы посмотреть, как бы они ее получили, если бы каждый пекся о своей душе самостоятельно. Однако если бы они не получили десятину, то подняли бы крик. А в стране, над которой разносится их крик, наступает мор, интердикт [128] и всякие другие беды.
Господин Готтфрид кивнул в ответ, но так и не понял, откуда Ханс Йохем мог набраться подобных мыслей.
– Знаете, господин, было время, когда капуцины рассказывали в проповедях, как важно держать пост, а у людей животы пели, как барабаны. Потребовалось много времени, чтобы люди снова подняли головы. Юнкер Ханс Йохем смеялся в то время, когда простые люди вопили и кричали. Вот он и получил наказание: просто одному такой удар приходится по коже, а другому под кожу. В первом случае все сразу видно, а во втором – нет. Помните, когда в Руппинскую башню ударила молния? Все искали, где горит, и не могли найти. А огонь тихонько тлел до тех пор, пока на третий день стропила не запылали и огонь не прожег крышу. У юнкера пламя тлело три месяца.
– Каспар, если бы такое случилось со мной!
– Для Бога нет ничего невозможного. Я думаю, вы позволите Ему позаботиться о себе. Все, что Он дает, человеку не нужно менять. Иначе зачем бы Он приготовил это для нас? Стол не накрывают напрасно, а вино не выносят из погреба для того, чтобы оно испарялось. Завтра тоже будет день. Довольствуйтесь тем, что у вас есть: лучше синица в руке, чем журавль в небе.
В этот раз мальвазия показалась господину Готтфриду вполне сладкой. Он подал слуге руку («Все равно никто не видит!» – подумал он) и приказал сесть рядом с ним, на углу стола. И вот уже прекрасная мальвазия оказалась в руках Каспара! Впрочем, все было не зря. Эти двое нашли друг друга. Хозяин становился все счастливее, а слуга все печальнее. Наконец, Каспар вытер пальцем глаза.
– Теперь мир перевернется с ног на голову. Что же это творится? Похоже, с моим хозяином покончено, – он произнес это тихонько, почти про себя.
– Каспар, о чем ты там бормочешь?
– О, я расстроился из-за бедных цыплят! Кто положит им корм?
Готтфрид неплохо относился к людям, но животных любил почти так же сильно.
– Бедные птички голодают. Это все из-за Бригитты! Черт возьми, она забыла о цыплятах! Кстати, где она?
Слуга застыл на некоторое время. Если вы не привыкли лгать, то любая ложь может быть опасной.
– Она скоро придет!
– Придет, но… – медленно проговорил хозяин замка.
Было видно по его полуоткрытому рту, что он пытается сформулировать длинный-длинный ряд вопросов. Тогда верный слуга, отпив вина, наполнил до самого верха для своего господина самую большую чашу. Губы рыцаря расплылись в довольной улыбке. Чего не хватало этой картине тихой радости, так это завершающего развлечения. И вот мы уже видим благородного рыцаря и его слугу среди кур и цыплят. Они бросают крошки и счастливо улыбаются, наблюдая за тем, как птицы подбирают корм.
– Цып-цып, – это были последние слова, которые с трудом произнес добрейший господин Гётц.
А ведь если бы его разбудили вовремя и не похитили штаны, сейчас он рысью мчался бы по Кёпениковской пустоши, закованный в стальные доспехи.
Солнце уже клонилось к закату. В это время тот, кто мирно дремал, возможно, уже не сидел бы верхом на коне, держа в руке меч, обагренный кровью курфюрста. Со связанными за спиной руками он брел бы, склонив голову, к воротам Берлина, в окружении издевающейся над ним черни.
Блажен тот, кто имеет верную жену! Она бодрствует, когда муж спит, она думает за него, когда сладкое вино туманит его мозг, и действует за него, когда на пороге беда.
Именно такая верная и добрая женщина осторожно заглянула в окно. Каспар радостно помахал ей рукой. Должно быть, он услышал, как скрипнули ворота. Теперь во двор заглядывало еще много любопытных голов. Господин Готтфрид ничего этого не видел.
В окно снова светило солнце, когда служанка приоткрыла дверь спальни и крикнула:
– Господин, пора вставать!
Едва проснувшись, Гётц пошарил вокруг себя и обнаружил кожаные штаны. Он недоверчиво осмотрел их со всех сторон. Это были они! Готтфрид зажмурился и снова посмотрел на них – они никуда не делись. Потер лоб, но они по-прежнему были тут.
– Каспар! Бригитта!
– Что с тобой, мой Гётц? – отозвалась госпожа, запыхавшись после быстрого подъема по лестнице. Она выглядела такой бесхитростной и преданной.
– Кажется, я все еще сплю! – проговорил господин Гётц.
– Все будет хорошо, – ответил слуга, который, казалось, совершенно не понял вопроса своего господина: «Ведь правда, еще не слишком поздно?»
– Гётц, я зажарила поросенка, чтобы ты мог слегка перекусить с утра. Если спустишься прямо сейчас, у него будет идеальная хрустящая корочка. А еще тебя ждет пшенная каша и компот из слив.
Поросенок и пшенная каша – что может быть лучше! А на дворе свинья подкапывала дерево, из конюшни поднимался пар, и на плечах господина Гётца было не тирольское покрывало, а шерстяной камзол. Потом появилась Ева. Она поцеловала отцу руку, а затем поцеловала еще в щеку и пожелала доброго утра. Супруга пододвинула его стул к столу, чтобы он мог сесть и насладиться замечательной дымящейся едой.
– Я думал, ты… – начал было хозяин замка, но супруга перебила его, сообщив, что жаркое стынет.
Во всем, что касается домашнего
