хозяйства, муж должен слушаться жену, поэтому следующий вопрос он попытался задать, когда уже наполовину обглодал поросенка.
– Я думал, ты ушла. Все ушли.
– Да, мы уходили, вернулись домой, когда стемнело. Ты уже спал.
– Хорошо! – Господин Готтфрид на мгновение забыл о поросенке и цербстском пиве; он откинулся назад и взялся обеими руками за лоб: – Да как же так получилось, что я ничего не помню? Мальвазия, глубокий колодец…
– Отец, тебе все это приснилось. – Ева погладила пальчиками его бороду.
– Но…
И вдруг господин Готтфрид вскочил на ноги. Все были крайне удивлены, когда он поспешил прочь из зала. Но госпожа успела шепнуть дочери:
– Я ее постирала и отгладила.
Рыцарь вернулся с кожаной перчаткой в руке. Он осмотрел ее, ощупал, покачал головой, а потом опустился на стул:
– Сейчас все это – тоже сон! Прекрасно! Он мне не кажется неприятным. Но хоть бы это был не сон! – прибавил он, тревожно оглядываясь по сторонам.
Нет, это был не сон. Жена казалась такой милой и доброй, Ева – такой оживленной, а поросенок – таким нежным, что таял во рту! Гётц и не помнил, когда последний раз ел с таким аппетитом. Но что‑то все же изменилось, что‑то случилось с господином Готтфридом. Теперь он мог часами сидеть обхватив голову руками, глядя в одну точку и качая головой. Он с удовольствием слушал, когда госпожа рассказывала ему про Ханса Юргена, о том, как их приемный сын спас жизнь курфюрсту, как тот посвятил его в рыцари, несмотря на столь юный возраст, как об их племяннике говорили во время проповеди в Берлине, как курфюрст взял его в свою свиту и обещал о нем позаботиться. Со временем Ханс Юрген станет большим господином. А то и незаменимым человеком при дворе. Госпожа весело смотрела на Еву, а та краснела, но продолжала улыбаться.
Господин Готтфрид выслушал все это спокойно и сказал:
– Хоть бы и это не оказалось сном.
Ночью хозяин замка, спавший раньше так крепко, что его не могли разбудить громовые раскаты, просыпался от малейшего шума и жаловался, что упал в глубокий колодец. Госпожа его утешала, а он замолкал, но, если прислушаться, можно было различить его тихий плач и слова, которые он повторял:
– Увы, уже слишком поздно…
Затем пришли морозы, а с ними в Хоен-Зиатц нагрянул рыцарь Ханс Юрген. В солнечные дни молодежь каталась на коньках по замерзшим лугам, и господин Готтфрид с супругой наблюдали за ними со стены.
– Посмотри, Гётц, как деликатно Ханс Юрген поддерживает Еву. Кто бы знал тогда! Если они будут так танцевать при дворе, как сейчас делают это на льду, все скажут: «Какая красивая пара!»
– Пара! – воскликнул Гётц. – Дети! Они еще даже не умеют думать!
«Что будет, если и дальше так пойдет», – беспокоилась госпожа фон Бредова. Иногда она сожалела, что с ними не остался декан. Он мог бы убедить Гётца в том, что человек, не размышлявший всю жизнь, не должен начинать это делать так резко. Ее Гётц пережил цепи, тюрьму, позор, а теперь угасает от мыслей.
Как‑то в их дом приехал утешитель – дорогой гость из Шлезингена, рыцарь Ханс фон Швайнихен. Этого рыцаря знали все – ведь он объехал весь мир. Ханс фон Швайнихен всегда вышагивал впереди, а его слуга сзади. Если же рыцарь слегка пошатывался в седле, слуга старался держаться к нему поближе.
Второго такого человека, как этот рыцарь, не рождалось на свет. Однажды он четырнадцать дней подряд проводил интереснейшее исследование на тему «Как следует пить настоящему аристократу», а когда протрезвел, записал выводы в свой дневник, где их можно прочесть и сегодня. В этом дневнике было много интересного и нужного: в частности, в конце каждого года он записывал, сколько стоили на рынке рожь и овес.
С господином Гётцем Ханс фон Швайнихен подружился в Котбусе [129], на одном из праздников, который устраивал курфюрст. После доброй попойки их обоих отнесли в одну комнату и уронили в одну постель. Они поклялись, что никогда не забудут такого конфуза. И вот теперь господин Ханс фон Швайнихен направлялся в город Цизар, чтобы навестить своего соотечественника – епископа Скультета, пригласившего его на добрую пирушку. Но сначала он хотел поговорить со старым другом.
В замок пришла великая радость, и госпожа фон Бредова с супругом не отпускали его две недели. А уж о том, сколько было выпито и говорено добрыми друзьями, легче подумать, чем рассказать. Никого на свете не было счастливее госпожи фон Бредовой, когда она снова увидела мужа таким оживленным. Правда, она боялась, что, когда дорогой гость уйдет, Гётц снова погрузится в уныние. Она сообщила о своих опасениях благородному рыцарю и спросила у него совета: что нужно для того, чтобы всегда оставаться в хорошем расположении духа, как и подобает дворянину, и при этом не предаваться лишним размышлениям.
– Дорогая госпожа фон Бредова, – авторитетно проговорил господин Ханс фон Швайнихен (он вообще всегда говорил очень авторитетно), – то, что мы получаем в жизни, имеет источник не человеческий, но божественный. Если у меня была хорошая пирушка, значит, так устроил Господь. Он же устроил так, что я соединился в браке с моей любимой супругой, ведь иначе я не сумел бы набраться смелости и сделать ей предложение. До этого я никогда не мог раскрыть рта перед разными другими красивыми и благородными дамами, которые мне нравились гораздо больше, чем она. Именно Бог отверз мне уста, так же как раньше закрывал их. То же касается моих размышлений и записанных умных мыслей. Так что не беспокойтесь, благородная госпожа, совсем не беспокойтесь об этом. Если господин Готтфрид стал задумчив, значит, так устроил Бог. А если в мире все начнут думать сами за себя, то мы, как добрые христиане, должны будем и в этом случае признать, что так захотелось Богу.
Пока шел этот разговор, Ева провожала через лес Ханса Юргена.
– Все твои мечты исполнились. Чего еще ты мог бы сейчас пожелать?
Он молча шел рядом с ней, ведя на поводу своего коня. Потом, почесав за ухом, он внимательно посмотрел на нее.
– Ну ты и медведь ворчливый! Разве ты все еще не удовлетворен?
– Да, Ева, все еще.
– Вспомни, как ты стоял у реки на страже, – она решила не уточнять, что именно Ханс Юрген охранял, – а теперь ты являешься кем‑то вроде тайного советника при нашем курфюрсте!
– Ева, я имею в виду, что у всего есть две стороны. С одной стороны все выглядит так, а с другой
