в свободное время юридическую литературу. Оттуда я узнал, что законы в марках отличаются от законов во Франконии. Возникло недопонимание, которое заставило уважаемого графа фон Гиха совершить столь долгое и трудное путешествие, о чем я очень сожалею.
Посланник, который прежде казался на голову выше курфюрста, уменьшался с каждым словом, пока не стал ниже Иоахима.
– Больше ни слова! – шепнул графу один из придворных. – Сегодня все слова уже будут бесполезны.
– Он ужасен в своей веселости, – ответил граф.
Второе поручение он решил отложить на другой день. Требовалось добиться того, чтобы отныне не проливалась дворянская кровь. Курфюрст был необыкновенно общителен и беседовал о пустяках, как будто только они одни и занимали его сердце.
Придворным стало не по себе.
– Мы никогда его таким не видели, – перешептывались они. Им стало намного легче, когда курфюрст их наконец отпустил.
– Нет никакой надежды, что у вас что‑то получится, – сказал один из них франконскому посланнику.
Граф покачал головой:
– И все же в одном он прав: воздух здесь другой, не такой, как в империи. Если тут начать что‑то строить, следует заложить другой фундамент и устроить все по-другому. Может получиться большое здание! Конечно, мы этого уже не увидим.
– Что же это будет? – пробурчал придворный с угрюмым лицом. – Все становится лишь хуже и хуже. Если дворянам окончательно запретят выходить из домов на улицы, они превратятся в чернь, не знающую ни чести, ни обычаев, в таких же, как все. Портные, ландскнехты и конюхи, те, что валяются по канавам, уже вызывают уважение бедного люда. Много где говорят о торговце лошадьми по имени Кольхазе [126]. Посмотрим, будут ли потом прославлять наступившие времена.
Многие слышавшие эту речь подошли и пожали оратору руку. Они качали головами и соглашались с ним: «Он прав, наступают смутные времена».
Молодой курфюрст сидел в своем кабинете и улыбался. Было в его лице что‑то такое, что поразило Ханса Юргена. На всей его фигуре лежал какой‑то неземной отблеск. Впрочем, Ханс Юрген затруднился бы сказать, связан ли этот отблеск с райскими кущами.
«Никто из них не дотягивает до Линденберга! – думал Иоахим. – Я одинок. Ты полагаешь, я не сумею закончить того, что начал? О, тусклая, слабая тень когда‑то живого человека! Но и твоя тень благоговеет перед властью, осеняющей меня. Я хочу выполнить то, что задумал, и я сделаю это. Я самодостаточен, потому что стою на более высоком уровне, чем кто бы то ни был. Ханс Юрген станет защищать меня от острия кинжала, стрел, пущенных из засады, мушкетных пуль. Бог послал мне его. Пусть он будет моим надежным инструментом, но пусть не воображает, что сможет стать чем‑то большим. Бог ниспошлет мне ангелов и озарит меня своей мудростью. Мне нужны слуги, с которыми я могу поболтать, но не нужны советники. Роль советника я всегда буду выполнять сам».
Курфюрст встал и подошел к столу, на котором находились изображения небесных сфер и астрономические инструменты. Здесь Иоахим с придворным астрологом, знаменитым Карионом [127], имел обыкновение заниматься различными исследованиями. Положив руку на карту звездного неба, он ответил странной улыбкой на собственный невысказанный вопрос:
– Те, кто придет после меня, тоже добьются успеха. Карион предсказал, что мой род ждет успех, такой великий, что даже вообразить его было бы с моей стороны самонадеянно. Я счастлив и уверен в результатах. Я знаю, что это правда.
Глава двадцать пятая
Жизнь – это мечта
Ну что ж, остается пожать руку каждому, кто был с нами все это время, и сказать: «До свидания!» Ведь если есть желание и мужество, не стоит исключать возможность встречи с теми, кто стал нам дорог. Путешествие, которое отделено от нас годами, все еще далеко от своей цели. Достижение этой цели было и остается нашим главным намерением. Но у каждого отрезка пути тоже должен быть итог, именно к нему мы сейчас и подошли. Занавес опустился, скрыв от нас великие исторические события, героев и королей в их величественных одеждах. Остались лишь те, чья судьба всегда была лишь игрушкой в руках людей, осененных властью. Ее величество история надменно проносится мимо них, а вот поэзия, может быть, из духа противоречия, старается уделить внимание их тайнам.
Солнце уже высоко стояло в небе и мирно заглядывало вглубь дворов Хоен-Зиатца. Но открывшаяся ему картина была довольно непривычной. Из труб не поднимался дым, не звучала благочестивая утренняя молитва или громкие проклятия слуг. Даже собаки не лаяли. Только завывали коты, да порхали над крышами голуби.
Совсем иначе солнце светило на Ханса Юргена, когда он мчался на измученном коне по Кёпениковской пустоши. И уж совсем печально смотрело оно на ужасный предмет, лежащий перед воротами. Дело в том, что с их решетки упала голова несчастного казненного рыцаря. Да простят мне мои читатели эти подробности! По крайней мере, я постараюсь провести вас как можно быстрее мимо этого страшного места. Солнце ярче восходит над чем‑то великим, но картины повседневности тоже удостаиваются его благосклонного внимания.
Теперь нам предстоит вспомнить тот момент, когда хозяйка замка со своей семьей тайно бежала в Гольцов.
Время уже приближалось к полудню, когда солнечный луч, проникнув через одно из полукруглых окошек, упал на нос господина Готтфрида. То ли от жара, то ли от желания чихнуть хозяин замка проснулся и подпрыгнул на постели так резко, что на миг лишился всей величественности. Все вокруг него закружилось. Он стоял прямо посреди комнаты, упираясь пальцами в потолок. Для этого руки потребовалось лишь слегка вытянуть вверх. Господин Готтфрид коснулся своего носа, усов, бороды и обнаружил, что растительность на его лице слегка подпалилась. Видимо, оконное стекло было отшлифовано так, что приобрело свойства линзы. Впрочем, эта неприятность случалась с ним и раньше, поэтому он не слишком расстроился, а лишь привычно зарычал:
– Опять эта проклятая ведьма, эта…
В следующее мгновение он замолчал и даже побледнел. Дело в том, что, протянув обе руки перед собой, он ничего не обнаружил. Готтфрид приподнял подушку и опять ничего не нащупал. Он сбросил с постели одеяла, перину, даже солому – и снова ничего не нашел. Благородный господин потер лоб, подозревая, что все еще не проснулся. Но нет, это был не сон.
– О боже мой, надо их найти! Они пропали! – вскричал он.
– Пропали! – отозвалось эхо.
Он распахнул окно, и двор сотрясся от могучего крика:
– Бригитта! Каспар!
Ответом ему было лишь хлопанье голубиных крыльев. Что это такое?! Где они прячутся? Насколько мог,
