— Я тоже.
И это действительно было странно. Иногда казалось, что Оксана там, сражается вместе с Лиссой и остальными. В другие моменты возникало чувство, что Оксана как бы сливается со мной. Я вздрогнула. Слишком много разумов переплелись друг с другом.
— В следующий раз ты должна быть рядом с ней, — сказала Оксана. — В реальном мире.
Смущенная, сбитая с толку, я посмотрела на свои руки. На пальце сверкнуло серебряное колечко. Я сняла его и протянула Оксане.
— Это кольцо спасло меня. Может оно исцелить тебя, хотя ты его и сделала?
Она подержала кольцо мгновение и вернула мне.
— Нет, как я уже говорила, со мной все будет в порядке. Я быстро исцеляюсь сама.
Наверно, так оно и есть. Мне приходилось видеть, как Лисса удивительно быстро исцеляла сама себя. Еще один из эффектов постоянного присутствия духа. Я смотрела на кольцо, испытывая смутное беспокойство. А-а, вот оно что. Эта мысль пришла мне в голову, пока пожилая пара везла меня в Новосибирск, а я то приходила в сознание, то снова теряла его.
— Оксана… один стригой касался этого кольца. И на несколько мгновений… пока он касался его… он не перестал быть стригоем, никаких сомнений. Но он стал почти таким, как прежде.
Оксана ответила не сразу. Она посмотрела на Марка, их взгляды встретились и задержались друг на друге надолго. Он прикусил губу и покачал головой.
— Нет, — сказал он. — Это выдумка.
— Что? — Воскликнула я, переводя взгляд с одного на другую. — Если вам известно что-то об этом — о стригоях, — вы должны рассказать мне.
Марк резко заговорил по-русски, с нотками предостережения в голосе. Оксана, со своей стороны, выглядела непреклонной.
— Не наше право — утаивать информацию, — ответила она и с очень серьезным видом посмотрела на меня. — Марк ведь рассказывал тебе о морое, с которым мы встретились много лет назад… еще одном пользователе духа?
— Да.
— Он часто рассказывал всякие истории… большинство которых походили на выдумки. В одной из них он утверждал, что вернул стригоя к жизни.
Эйб, до этого молчавший, фыркнул.
— Это уж точно небылица.
— Что? — Внезапно мир вокруг начал вращаться. — Как?
— Не знаю. В детали он никогда не вдавался, а если и вдавался, то они зачастую менялись. С головой у него было не в порядке. Думаю, половина того, что он рассказывал, игра воображения.
— Он сумасшедший, — сказал Марк. — Это неправда. Не следует поддаваться фантазиям безумца. Не зацикливайся на них, а не то это станет следующей целью твоих неусыпных поисков. Между тем тебе нужно возвращаться к своей подруге, с которой ты связана.
Я сглотнула, чувствуя, что вся внутри пылаю. Неужели пользователь духа действительно вернул стригоя к жизни? Теоретически, поскольку пользователи духа могут исцелять и даже оживлять мертвых, почему бы им не проделывать то же самое с не-мертвыми? И Дмитрий… Дмитрий определенно казался другим, пока держал в руке кольцо. Может, дух при этом воздействовал на него, дотягивался до некоторой частички его прежнего «я»? А я тогда подумала, что он размягчился под воздействием воспоминаний о своих родных…
— Мне нужно поговорить с этим мороем, — пробормотала я.
Хотя… зачем? Выдумка или нет, уже слишком поздно. Я сделала, что хотела. Убила Дмитрия. Теперь ничто не вернет его к жизни, никакое чудо духа. Сердце заколотилось чаще, я едва дышала. Внутренним взором я видела, как он падает, падает, падает… с колом в груди. Говорил ли он при этом, что любит меня? Всю оставшуюся жизнь я буду задаваться этим вопросом.
Боль и печаль затопили меня — но одновременно и облегчение. Дмитрий стал созданием зла, а я освободила его, даровала мир и покой. Может, он и Мейсон теперь вместе на небесах, оттачивают боевые приемы стражей. Я поступила правильно, и не о чем сожалеть.
Не догадываясь о моих переживаниях, Оксана среагировала на последние слова.
— Марк не шутит. Этот человек безумен — если вообще жив. В последний раз, когда мы встречались с ним, он едва был в состоянии поддерживать разговор или даже использовать свою магию. Он скрывается. Никто не знает, где он, — за исключением, может быть, его брата.
— Хватит, — предостерегающе сказал Марк.
В Эйбе, однако, пробудилось любопытство. Он наклонился вперед — вылитый змей.
— Как звать того человека?
Марк заколебался, но потом ответил:
— Роберт Дору.
Как бессмысленно все это, осознала я! Этого человека не найти; к тому же, вполне вероятно, в приступе безумия он вообразил всю эту историю со спасением стригоя. Дмитрий ушел, одна часть моей жизни подошла к концу. Я должна вернуться к Лиссе.
Тут я заметила, что Эйб подозрительно примолк.
— Ты знаешь его? — Спросила я.
— Нет. А ты?
— Нет. — Я вгляделась в лицо Эйба. — У тебя определенно такой вид, будто ты что-то знаешь, Змей.
— Мне кое-что известно о нем, — ответил Эйб. — Он незаконнорожденный королевский морой. У его отца была связь, результатом которой и стал Роберт. Отец всегда относился к нему как к члену семьи. Роберт и его сводный брат росли вместе, хотя не многие знали правду. — Но уж Эйб, безусловно, знал. — Дору — фамилия его матери.
Неудивительно. Среди королевских семей нет такой — Дору.
— А как фамилия его отца?
— Дашков. Трентон Дашков.
— Это имя мне известно, — сказала я.
Я встречалась с Трентоном Дашковым много лет назад, когда сопровождала Лиссу и ее родных на праздничный королевский прием. Тогда Трентон выглядел сутулым стариком, на грани смерти. Морои часто живут больше ста лет, но ему было сто двадцать — даже по их меркам это глубокая старость. Никаких слухов или перешептываний о наличии у него незаконнорожденного сына я не слышала, а вот его рожденный в браке сын присутствовал там. Даже танцевал со мной и вел себя в высшей степени любезно с безвестной дампирской девочкой.
— Трентон — отец Виктора Дашкова, — сказала я. — Ты хочешь сказать, что Роберт Дору — сводный брат Виктора Дашкова?
Эйб кивнул, по-прежнему не спуская с меня пристального взгляда. Такое впечатление, что он знал все; вполне вероятно, даже мою историю с Виктором.
— Виктор Дашков — важная персона? — Нахмурившись, спросила Оксана.
Из своего сибирского дома она внезапно перенеслась в запутанную неразбериху моройской политики, даже не догадываясь, что речь идет о человеке, который мог бы стать королем, но сейчас сидел в тюрьме.
Я засмеялась — но не потому, что ситуация казалась мне смешной. Вся история выглядела невероятной, и истерический смех был единственным способом «выпустить пар», а вместе с ним и владевшие мной безумные чувства. Раздражение. Смирение. Ирония.
