власти над ними? Деньги, говорите? Вы же знаете, в нашем обществе деньги серьезной роли не играют. Квартира и машина у меня есть, дача мне не нужна. На одежду, еду и развлечения зарплаты хватает. Так к чему деньги? Слава, говорите? Я вам расскажу курьез... Луи Пастер, основатель микробиологии, жизнь отдал изучению микробов. Ему поставлен памятник. Так эти самые микробы успешно изъедают мрамор и памятник разрушают. Вот и вся слава.
— Так что же вы хотите?
— Я хочу жить красиво.
— Непонятно...
— А что такое хорошее вино — понятно? Букет! Разложи букет на составные, и вина не будет.
— Значит, красивая жизнь — это букет? Из каких же цветов?
— Из цветов наслаждения. Человек живет ради наслаждений, не так ли?
— Смотря чем наслаждаться.
— Всем, Сергей Иванович! Наукой, женщиной, вином, автомобилем, бифштексом...
— Что же, наслаждение наукой и наслаждение вином с бифштексом ставите в один ряд?
— А почему бы нет?
— Вы же говорили, что наука для вас дороже всего...
— Но я не говорил, что вино с бифштексами мне недороги.
— Вы только что высмеяли власть, славу и деньги, а теперь восхваляете вино с закуской...
— Я отвергаю высокие полеты мысли ради простых наслаждений.
— Разве занятие наукой — простое наслаждение? Раньше вы говорили обратное.
— Высочайшее! Сродни поэзии! Когда я вхожу в лабораторию, вижу приборы, графики, ждущую чистую бумагу...
— Зачем вы носите терку?
— Не понял.
— Терку, говорю, зачем носите в портфеле?
— Какую терку?
— При обыске в кожаном портфеле, с которым вы ходите на работу, обнаружили стопку чистой бумаги финской; детектив на английском языке под названием в переводе, «Ее соблазнительный труп»; две пачки сигарет «Мальборо»; пять лимонов и терка металлическая хозяйственная. Мне понятно назначение всех предметов, кроме терки.
— Нес ее домой.
— Купили? Но она не новая, ржавая...
— Нес терку с работы домой, она у меня постоянно в портфеле.
— Зачем?
— На что вам далась эта терка?
— Терка что — секрет?
— Никакого секрета. Лимоны на ней тру, лимоны.
— А зачем тереть лимоны?
— Заливаем спиртом и получаем что-то вроде лимонного ликера.
— Разумеется, спирт лабораторный?
— Да, бывает экономия.
— Пьете один?
— Зачем же? С сотрудниками, по случаю различных знаменательных дат.
— Может, я и правда не понимаю, как вы говорили, облика современного ученого, но мне не представить, скажем, Менделеева или Эйнштейна с теркой в портфеле.
— А вы можете представить Менделеева или Эйнштейна на картошке? Нас же гоняют на поля каждое лето.
— Чем попивать государственный спирт в лаборатории, лучше копать картошку на поле.
— Не так уж часто мы и пили. А терка всего лишь причуда. У тех же Менделеева и Эйнштейна этих причуд было навалом. Ученые, особенно физики, любят шутить. Даже выходила несколькими изданиями книжка «Физики шутят».
— Их самой остроумной шуткой было изобретение атомной бомбы.
— Что вы сказали?
— Это я так, между прочим. У вас, говорят, человек сгорел на работе? В прямом или в переносном смысле?
— Э, пустяк.
— Вам же выговор объявили...
— Отметили защиту промежуточного отчета. Ну кто-то подкинул идею сварить пунш...
— С помощью той самой терки?
— Нет, она для ликера. А тут натуральный пунш со всеми компонентами. Подожгли его в чаше. Ну и плеснуло на эмэнэса, на младшего научного сотрудника, на грудь. Рубашка синтетическая, загорелась каким-то синим огнем. Разумеется, мы этот факт переживали.
— Как узнала администрация?
— Когда рубашка вспыхнула, эмэнэс испугался, выскочил из кабинета и припустил в туалет. Мы, естественно, за ним.
— Все это в рабочее время?
— В конце дня.
— Представляю картинку. Объятый пламенем ученый бежит по институту, а за ним сотрудники лаборатории... И чем кончилось?
— Мы его залили водой, как головешку.
— Не обгорел?
— Только одно ухо порозовело и как-то завяло. Сергей Иванович, этот случай вы муссируете опять к мысли, что я никудышный руководитель?
— Сперва ответьте мне, что за человек Кир Михайлович Бабурин?
— Большой стаж, светлая голова, хороший работник.
— Какие у вас с ним отношения?
— Нормальные, даже товарищеские.
— Почему он не кандидат наук? Стаж, светлая голова...
— Видите ли, Кир Михайлович идею сгенерировать может, но у него не хватает упорства довести ее до товарного вида.
— Какой у вас с ним был разговор в начале года?
— Помилуйте, у меня с ним разговоры через день.
— Напомню: вы его вызвали к себе в кабинет после общеинститутского собрания.
— Возможно.
— Помните, о чем его спрашивали?
— Разумеется, нет.
— Любит ли он поесть.
— Вряд ли я мог об этом спросить, потому что Бабурин худ и прозрачен, как стеклянная пробирка.
— Потом спросили, любит ли он коньяк.
— Тоже не мог спросить, потому что знаю его как трезвенника.
— Затем спросили, любит ли он женщин.
— Чепуха! Бабурин хром и стар.
— Выяснив, что он не пьет, не ест и не гуляет, вы поинтересовались, на кой черт он живет. На этот вопрос Бабурин ответить не смог. Тогда вы предложили наполнить его жизнь содержанием.
— Это сам Кир Михайлович сказал?
— Конечно.
— Да, предложил наполнить жизнь содержанием, но я каждому подчиненному предлагаю наполнить ее содержанием.
— Что же вы предложили Бабурину?
— Теперь припоминаю... Совместно поработать над статьей.
— Вы предложили освободить его от всякой лабораторной работы, с тем чтобы он сел писать для вас докторскую диссертацию.
— Я требую, чтобы Кир Михайлович сказал мне это в глаза.
— Надеетесь на его испуг?
— Это же шутка была — про баб и про вино.
— А ведь Бабурин пишет диссертацию...
— Статью он пишет, статью!
— Выходит, Валерий Семенович, для вашей красивой жизни нужна была докторская степень? Если бы было время для разговоров, то думаю, что ваша красивая жизнь обернулась бы заурядным престижненьким барахтаньем на материально-должностном уровне.
— Есть люди, которые о красивой жизни не подозревают; есть люди, которые о красивой жизни знают, но жить ею не умеют; а есть люди, которые красивую жизнь знают и жить умеют, но им не дают.
— Последние — это вы, конечно?
— Я ли, другой ли... Неважно.
— Так, рабочий день истек...
— Опять истек? Сергей Иванович, хорошо, что вы блюдете законность, не
