однажды он с нами ездил.
— Как же вы оставили свою женщину, красавицу, с мужчиной в одинокой избушке?
— Директор — порядочный человек.
— Но ваша Марго пробыла с директором больше месяца...
— Любовь. Натуре не прикажешь.
— Никто вас, Валерий Семенович, никуда не вызывал. Все это вы подстроили, чтобы оставить Маргариту Кушаньеву с директором. А говоря проще, одолжили ее директору на месяц.
— Кто это вам сказал? Фантазии.
— Сказал директор, теперь уже бывший. Кстати, договор заключался на три месяца, до осени. Но ваша Маргоша извела его причудами. В том числе этим осьминогом в шоколаде.
— Трепач он. Истинные мужчины о своих отношениях с женщинами не рассказывают.
— Истинные мужчины и женщин не покупают.
— Какая торговля? Что я за Маргошу получил?
— Давайте прикинем. В шахматы директору проигрывали, транзистор починили, красавицу одолжили... И директор ничегошеньки для вас не сделал?
— Даю честное слово, что он только пообещал отдать мне место заведующего лабораторией.
— Место Миновалова, вашего тестя?
— Да.
— Но оно же занято, Миновалову тогда было еще четыре года до пенсии. Да ведь и после шестидесяти мог бы работать...
— У Петра Петровича сердце пошаливало.
— Выходит, надеялись на его смерть?
— А что остается, если старье держится за свои места волчьей хваткой?
— Не любите стариков?
— Это проблема! Их прибывает с каждым годом. И стоят на пути стеной.
— Куда ж им деваться?
— В лучшем случае не мешать ходу молодых.
— А в худшем?
— Сергей Иванович, еще Вейсман пришел к мысли, что биологический тип выживает только в том случае, если будут смертны его отдельные индивиды. Поэтому эволюция придумала и закрепила смерть. Смерть единицы ради коллектива! Кстати, у многих животных это происходит рациональнее. Некоторые бабочки умирают после определенного отрезка времени, лососевые рыбы — после размножения, и осьминоги тоже... А вот человеку эволюция придумала старость. Так что наша нелюбовь к старикам биологически оправдана.
— А социально?
— Тем более.
— Ваша биология обосновывает смерть тела. А дух? Он же хочет жить, невзирая на дряхлое тело.
— Биология не занимается духом.
— Чего только вы не обосновываете биологией... И борьбу со слабыми, и сильную личность, и животную любовь, и сживание со света стариков...
— Объективные законы. Кстати, тот директор, о котором мы говорим, делал так: кому за шестьдесят — увольнял, кому за пятьдесят — понижал в должности.
— Стариков надо жалеть, потому что они наказаны временем.
— Жалеть можно, но если подходить научно, то смерть стариков полезна обществу.
— Чем же?
— Сохраняются пенсионные деньги, освобождаются должности, квартиры...
— Тогда расскажите, как вы сотворили полезное для общества дело.
— Какое?
— Свели в могилу одного старика, Петра Петровича Миновалова, чтобы занять его место.
— Вероятно, вы шутите?
— Он и до шестидесяти не дожил.
— Не дожил из-за больного сердца.
— Этим вы и воспользовались.
— Как прикажете вас понимать?
— Валерий Семенович, вам запомнился первый сердечный приступ у Миновалова?
— Да, летом, от жары.
— Нет, не от жары. К Миновалову пришла незнакомая женщина и попросила устроить в институт ее дочь за тысячу рублей. Петр Петрович опешил. Женщина заявила, что якобы таким образом он пол-института устроил на работу.
— Я тут при чем?
— Миновалов отвел женщину в дирекцию. Она призналась, что ее научил пойти с взяткой к Миновалову случайный попутчик в поезде. С ней поговорили, и на этом инцидент был исчерпан.
— Повторяю, при чем тут я?
— Между прочим, за неделю до этого случая вы ездили в командировку.
— В командировку я ездил раз шесть в году.
— Женщина описала этого попутчика... Среднего роста, упитан, черноволос, полные губы, тонкие усики, глаза темные, самоуверен...
— Глаза у меня карие, и я не самоуверен.
— Миновалов не спал две ночи...
— Карие глаза у меня, карие!
— Случай второй. Миновалов много лет собирал мейсенский фарфор. Коллекция была небольшой, но он дорожил ею чрезвычайно. Кто-то проник в квартиру и перебил все вазы, блюда и статуэтки.
— Что значит — кто-то проник? Проник вор.
— Но этот вор ничего не взял.
— Извините, мне сам Петр Петрович перечислил украденное.
— Золотые часики, стеклянные бусы, ботинки и пятнадцать рублей денег из шкатулки? Странный подбор, не правда ли? А разбитая коллекция стоит тысячи.
— Тогда кто же был в квартире, если не вор?
— Вы.
— У вас есть доказательства?
— Есть. В коллекции был столовый сервиз на шесть персон. Более тридцати предметов. И все цело! Вор колошматил направо-налево, а сервиз берег.
— Ну и что?
— Этот сервиз Петр Петрович обещал подарить к пятилетию вашей свадьбы. Зачем же вам бить практически свою вещь?
— Людмила натрепала...
— Петр Петрович неделю пролежал в постели. Был и еще один случай, добивший Миновалова. Но об этом завтра.
— Нет, почему же? Давайте все до кучи. Прошу допрос продолжить.
— Рабочий день кончился, уже вечер. Без острой необходимости допрашивать в поздние часы запрещено законом. Прочтите протокол... Звукозапись окончена...
7
— Продолжается допрос гражданина Снегурского. Показания записываются на магнитофонную ленту... Здравствуйте.
— Здравствуйте, Сергей Иванович.
— На первых допросах вы сказали, что человек должен освободиться от нелюбимой работы, постылой жены и пустой дружбы. Ну, с работой ясно: защитившись и заняв место умершего Миновалова, от нелюбимой работы вы освободились. Расскажите, как освободились от жены.
— Элементарно — развелся. Но вы хотели убить меня еще каким-то фактом...
— К нему и пойдем. Если не секрет, почему развелись?
— Почему каждая третья семья разводится?
— Ну, причины разные...
— Причина одна. На чем держались в истории семьи? В каком-нибудь матриархате или в рабовладении — на страхе. При феодализме — на зависимости, от мужа не уйти. При капитализме — на деньгах. А у нас?
— На любви, на сочетаемости, на единых интересах...
— А это, извините, химеры, идеализм. Ими людей в семейной упряжке долго не удержишь. Да и вы сами доказывали социальность любви.
— Но не материальность. То, что вы зовете химерами, есть основа, если хотите, по-настоящему свободной любви.
— Вы забыли Маркса. Семья — ячейка экономическая.
— Почему же забыл... Я даже считаю семью ячейкой коммунистической.
— Должность вас обязывает быть семьянином.
— А вы, значит, против семьи принципиально?
— Отчего же?
