то одни вещи, то другие, да и просто «в гости». Ее комната пустела, становясь холодной и нежилой – исчезли вязанные крючком салфеточки и большой обшарпанный будильник, по которому я теперь скучала, как по живому человеку, – без его громкого тиканья оказалось слишком тихо и пусто.
Мне стало одиноко, несмотря на то, что пару месяцев назад мы с Темой только и мечтали о том, как заживем вместе без условного «надзора» взрослых, хотя никакого надзора с бабушкиной стороны никогда и не было.
Я скучала по нашим чаевным посиделкам и долгим разговорам. Конечно, она говорила, что будет заходить часто и что я всегда желанный гость в их доме, но это было не одно и то же.
Артем открыл дверь своим ключом, долго копался в прихожей, покашливая, и я нехотя вышла его встречать, ожидая, что на самом деле он придет позже и у меня будет возможность еще немного позаниматься.
– Вот, – он протянул мне маленький букетик пахучих ландышей, – это тебе.
– Спасибо, – я взяла цветы, думая, в какую вазу их поставить, – ты раньше освободился.
– Угу, – он поднял на меня глаза и сказал резковато: – Пошли на кухню.
– Пойдем, – я растерялась, смутно почувствовав исходившее от него дрожащее напряжение, – что-то случилось?
– Да, – Тема кивнул, – только не сейчас, а раньше, но это неважно, – он достал из учительского портфеля бутылку армянского коньяка, – обычно трудовикам никто ничего не дарит, а вот поди ж ты. Пойдем выпьем по рюмочке, – он указал на кухню.
– Тем, мне страшно, – прямо сказала я, глядя на его мрачную решительность, – да что такое-то?
– Мне тоже, – он стиснул зубы, – пошли.
На кухне я молча достала две стопки, и мы сели напротив друг друга.
– Конфеты же где-то были, да? – Артем открыл буфет, пошарил, выудил конфеты, раскрутил шелестящую обертку и вынул голенький шоколад. – Вот, так лучше. Давай, давай, – он разлил коньяк, – со сладким отлично будет, давай, Ксюшка, там и разговор живее пойдет.
Глядя, как он, выдохнув, быстро опрокинул рюмку в рот и налил еще, я тоже, сморщившись, сделала пару глотков:
– Говори, что случилось.
Он долго смотрел в окно, потом выпил еще и перевел на меня чуть осоловевший взгляд:
– Да что тут ходить вокруг да около. Ты заслуживаешь правды, Ксюшка моя дорогая, я… любил тебя всю жизнь, казалось, что любил. И до небес рад был, когда там, в больнице, ну помнишь, я тогда только из Ханты-Мансийска вернулся и в деревню ехать собирался, коров пасти. Ты для меня несбыточная мечта была, и вот она – раз… и стала явью. В общем… – он налил себе еще рюмку, выпил не закусывая, – в школе у нас есть русичка, Марина, ты ее не знаешь, новенькая, пришла только в этом году. Короче… кажется, я влюбился в эту Марину.
Я открыла рот:
– Э-э-э…
Такого поворота я совершенно не ожидала.
– Да знаю-знаю, что я козел. Не то слово, какой козел, – Тема потерянно посмотрел на меня, – ну прости… прости меня, тварь мерзкую, ни-че-го с собой поделать не могу, будто присушила меня она, это совсем не то, что с тобой. Ты… родной мой, близкий человек. Уж и уговаривал я себя сто раз. И тебя – нет, ты не думай – не разлюбил, и не изменял, просто… а как бы это сказать.
Я быстро допила свой коньяк, сама взяла бутылку и налила:
– Погоди… я что-то ничего не соображаю. Ты… влюбился? В э-э-э… в русичку Марину?
– Ну да, я же и говорю, – он кивнул, – и тебя тоже люблю. Но по-другому. И не мог не признаться. Ты не заслуживаешь вранья.
Я вдруг странно хихикнула, представив Артема с другой девушкой в объятиях:
– Бред какой-то.
– Бред? – переспросил он. – Я не знаю, просто НЕ знаю, что мне де-лать!
– Те-бе? – переспросила я, хватаясь за бутылку и наливая еще. – А… мне?
– Так тебе уж наверняка бросить меня, козлину, – он покивал головой, – надо было свадьбу на зиму назначать, были бы уже женаты!
– И чего, – я хмелела, – ты бы на русичку не посмотрел?
– Не знаю, – честно ответил он.
Помолчали. За окном вечер сгущал акварель, зажигая робкие фонари и натаскивая темное небо на горизонт. Мы не включали свет, полумрак скрадывал выражения наших лиц, между нами на столе стояла бутылка коньяка и две рюмки.
Мне хотелось положить голову на руки и закрыть глаза. А открыв – обнаружить, что Тема исчез. И вообще ничего не было. Всего не было. Ни его Ханты-Мансийска, ни потерянной ноги, ни нашей хрупкой, склеенной из прошлой памяти и нынешней безысходности любви.
Бабушка мне на это намекала, дед говорил…
И сейчас у меня в голове не укладывалось – Тема влюбился? В какую-то русичку Марину? Тот самый Темка, который в школе клялся мне в вечной любви, тот самый, который был мне очень благодарен за… все.
Видно, наше с ним прошлое – его благодарность, мое сочувствие – легло между нами безнадежно тяжелым грузом. Ни выдохнуть, ни вздохнуть.
– Что делать-то теперь? – спросил он.
Я хмыкнула, отрывая взгляд от сиреневого заоконья:
– Да что уж тут поделаешь?
Это все было так странно, так неожиданно. Да, мы в последнее время стали видеться реже, потому что у обоих была сумасшедшая нагрузка, да, мы порой ссорились и пререкались, но… «влюбился в другую»?
– Прости меня, Ксюш, прости… Я просто не могу тебя обманывать. Ты заслуживаешь честности.
– А, – я махнула рукой, – брось, – ощущение нереальности происходящего становилось все сильнее. – Тем, ты… серьезно это все? Это не шутка какая-нибудь глупая? Не проверка меня на прочность?
Он удивился:
– Да куда уж там! Какая проверка! Если бы…
– Что ж так внезапно-то? – мне было непонятно, как так могло вдруг случиться.
– Не внезапно, – он отвел глаза. – Сначала я просто не понимал, что со мной происходит, а потом… и ты, и Анна Федоровна столько для меня сделали… Да и боролся я с собой, правда боролся, а сейчас понял, что не могу больше. Просто не могу.
– Ясно, – я встала на нетвердые ноги.
Он посмотрел на меня снизу вверх, в полумраке вечера его глаза блестели непролитыми слезами:
– Прогонишь меня?
Мне хотелось схватить его, потрясти и закричать: «Ты не оставил мне выбора!», но я сделала шаг назад и молча прислонилась к стенке, вдруг ощутив чудовищную усталость. Она сыпалась сверху, будто пепел, заметая все вокруг.
«Бабушка, – я мысленно представила ее дорогое лицо, – ты мне так нужна сейчас, так нужна».
– Ксюшка, родная, – Тема тоже встал из-за стола, – прости меня. Я… – он запнулся, – не мог
