просто так, не бери в голову.
Я вспомнила, как смотрела на Вацлава, стоящего под летящим снегом на улице, и фонарь высвечивал холодный пух на его длинных ресницах, и мне стало стыдно. Усилием воли я затолкала это воспоминание в глубь памяти и уложила в сундук под грифом «строго запрещено».
Артем посмотрел на наручные часы, лежащие на столе:
– Ого! Пора спать, у меня завтра первый урок.
– Училка, – поддразнила я и немного отодвинулась, высвобождаясь из его объятий, зная, что через пять минут он уснет.
Новый 1983 год пришел солнечный и снежный. Простуженный, кашляющий декабрь вдруг продолжился новеньким солнечным январем, с голубым небом – высоким и морозным.
Я сдавала сессию, оголтело просиживая время за учебниками, – никогда еще моя тяга к знаниям не была такой пылкой. Мне хотелось занять время.
И почему-то мы начали ссориться с Артемом. Из-за всякой ерунды – то то было не то, то это не это.
– У меня подготовительные, – раздраженно говорил он, – ничего не могу с этим сделать. И нагрузка в школе. Что ты от меня хочешь?
Первый месяц подползал к концу, школьные каникулы закончились, и началась самая длинная третья четверть. Его первый восторг по поводу устройства на работу улетучился, сменяясь занудством среднестатистического учителя, не любящего ни детей, ни то, что он делает.
– Ничего не хочу, – обиженно буркнула я, отвернувшись к окну.
Мы сидели в моей комнате – я за столом, он на кровати, и говорили о том, как бы нам хоть какое-то время провести вместе. И я бросила фразу, что мол, похоже, ему не очень-то и хочется уделять мне время и внимание, раз мы так старательно это время выискиваем. На что Темка (и справедливо) обиделся.
Эта сумасшедшая усталость, в которой мы оба варились, истощала нас.
Он жил на два дома, то и дело оставаясь на ночевку у нас. Бабушка не возражала. И с одной стороны, это было здорово, а с другой… мы словно бы уже жили как семья, я утюжила ему рубашки и стрелки на брюках к учительским строгим костюмам, а потом он уходил к себе, оставляя меня одну. Скорей бы уж свадьба, в самом деле!
Артем встал с кровати, наскоро натянул рубашку, пристегнул протез и обтянул брючину:
– Ксюш… давай не будем ссориться, ну что мы в самом деле.
Почти не хромая, он подошел ко мне, пытаясь обнять. И я довольно резко обернулась, не давая ему это сделать:
– Тем, так теперь будет всегда?
– Что именно? – он отступил на шаг.
– Ну, вот это все, – я неопределенно повела рукой, – мы же с тобой даже не разговариваем толком, – ты приходишь, мы э-э-э… или ты дрыхнешь, пока я зубрю, или ешь и потом быстро убегаешь обратно.
– Мне пора идти, – он заправил рубашку в брюки, снова сделал шаг ко мне, – Ксюш, правда пора. Если я хочу в этом году перевестись на исторический в БГУ, мне много всего нужно досдать. А значит – заниматься. Не могу же я всю жизнь трудовиком корпеть.
– Ну да, – я вспомнила, что сама его уговаривала идти «вперед и вверх».
– Ладно, пока.
Он все-таки обнял, чуть наклонился и чмокнул в затылок:
– Мы просто устали. Все образуется.
– Угу, – кивнула я, вспомнив, что бабушка не так давно говорила то же самое, – иди учись, будущее светило истории.
Он улыбнулся:
– Завтра забегу.
– Хорошо, – автоматически кивнула я, думая о том, что лучше бы он завтра не «забегал».
Глава 27
На первое марта была назначена дата бабушкиной свадьбы. Они, конечно, хотели скромную, неприметную, но все равно так не получилось. Приехали мама с папой и Полинкой, бабушкины сестры с мужьями и детьми, кроме теть Яси, которая жила в Новосибирске. Были две ее подруги из архива, дедовы пара друзей, в общей сложности набралось человек двадцать.
Я у бабушки была свидетелем. Ее приятельница с работы несколько обижалась, потому что обычно эта роль отводилась «подружкам», но бабушка настояла, и я согласилась. Мне было почетно и лестно.
На улицу возле ресторана высыпала большая компания, в основном курящие мужчины, среди которых был и Темка. Он так и не расстался с этой привычкой, нажитой в Ханты-Мансийске, и продолжал смолить при каждом удобном случае.
Мы с некурящим дед Васей стояли на крыльце и глазели на всех остальных чуть сверху.
– Дедуль, – я его приобняла, – я так за тебя рада! Я так рада за вас с бабушкой!
– Ох, – улыбнулся он, – не поверишь мне, даже щеки болят, кажется, я столько в жизни не смеялся и не улыбался. Я тоже рад, очень рад! Никогда бы не подумал, что в шестьдесят лет жизнь может начаться заново! Вот ведь как бывает.
Я покивала:
– Ты молодец!
– Да какое там, – он махнул рукой, – это вон бабушка твоя молодец! Хорошо, что нашла в себе силы… – он поискал ее глазами, нашел, – какая же она сегодня красивая!
– Она всегда красивая! – я поддела его плечом.
– Твоя правда.
Мы опирались на перила крыльца, глядя на болтающих, курящих мужчин. И посмотрев на Артема в строгом костюме, который делал его лет на пять старше, дед кивнул:
– Твой-то тоже хорош, почти не хромает.
– Да, – я тоже это замечала.
Дед посерьезнел:
– В любви, Ксюшка, знаешь ли, нужно делать только то, что по сердцу. Иначе – будет хуже. Всем.
– Это ты к чему? – не поняла я.
– Эх… – он вдохнул мартовский холодный воздух, – да… так. Даже не знаю, что сказать. Просто слушай свое сердце. И ничему не давай сбить тебя с толку. Ни жалости, ни благодарности.
– Да я и не…
– Знаю-знаю, – дед отмахнулся и тут же свернул разговор, – холодно тут, вроде сегодня первый день весны, но уж больно он какой-то зимний, да? Пойдем-ка обратно в тепло.
Ощущение надвигающегося времени меня не покидало, второй семестр второго курса оказался ничуть не проще и не менее нагруженный, чем первый, а говорят, самый сложный курс – третий, так что все веселье еще впереди.
Я считала не дни, а недели и даже месяцы. Казалось, что вот… щелк пальцами – и февраля нет, потом щелк – и уже двадцать пятое марта. Среда. И на улице тепло, бабульки продают на углах нарциссы и ландыши, по трубам звенит капелью весна и солнце припекает, сдергивая с людей шарфы и шапки.
Став снова официально Смолич, хоть фамилию она после развода и не меняла, бабушка перебралась жить к деду и Деньке и сюда забегала время от времени, забирая
