это вообще… А потом вспомнила, что спросила его именно об этом, когда на нас налетел этот чертов мужик на велике.
Внутри стало горячо и больно, будто в меня лили плавленный чугун тихой медленной струей.
Мы сидели замерев, не двигаясь, будто окаменели рядом друг с другом. Эта каменность не давала надежды, но возможность урвать у вечности несколько бесценных минут для нас двоих, только сейчас, только здесь, в жарком приемном покое случайной больницы.
Ночью, подминая под себя подушку, я закусывала край и плакала, плакала, плакала, стараясь не разбудить бабушку, которая, несмотря на свой громовой будильник, спала очень чутко.
– Вацлав, я не могу, – мы стояли на крыльце гостиницы.
После того как очень вежливый доктор приемного покоя наконец вынул эту проклятую ветку и заштопал рану, мы, уставшие и какие-то пришибленные, ехали в промерзшем троллейбусе в его гостиницу.
Я позвонила бабушке из автомата, который нашелся недалеко от больницы, коротко рассказала, в чем дело, попросила передать Артему, что сегодня мы не увидимся и что я вернусь, не знаю когда.
К вечеру мороз прихватывал сильнее, или мне так казалось после натопленного больничного воздуха. Мы топтались возле гостиницы, мне хотелось домой, мне хотелось его обнять, мне хотелось к нему в номер, сбежать к бабушке, уехать в Москву к родителям и никогда не видеть ни его, ни Тему.
Мимо нас проходили люди – парами и поодиночке, угрюмые и весело хохочущие, но такие далекие от нас и от всего мира.
– Ксенья… – он смотрел мне в глаза, аккуратно выговаривая слова по-русски, – выходи за меня замуж.
Боль в груди стала шире и жарче.
– Пожалуйста, – я смотрела на него умоляюще, – я тебя очень прошу – НЕ надо, по-жа-луй-ста…
– Ксенья… – он взял меня за руку, – я без шу-ток. У меня есть свое жить, профессия, у меня все есть, – заговорил он скороговоркой, – я хочу тебя забрать в Варшаву.
Дыхание перехватило, и слезы вдруг закапали из глаз. Крупные, будто звезды. Без малейшего предупреждения.
– Звени, Ксенья, звени, – удивленно вытянулся он и заговорил он по-польски, делая шаг ко мне, беря за руки, обнимая-обвивая теплом, – звени…
Я уткнулась ему в ключицы, чувствуя, как дрожат лопатки и как я стараюсь унять эту дрожь и не могу.
Он что-то шептал на немецком, польском, русском, касаясь моих волос губами.
«Нет-нет-нет, господи, НЕТ! Темка, прости меня!» – в голове переплетались обрывки мыслей, сминаясь в пестрый клубок. Я чувствовала горячие руки Вацлава у себя на плечах, спине…
– Все! – зажмурившись, я сделала шаг назад. – Хватит! Не будет ничего, слышишь? Я не могу! Не могу так. Это неправильно. Уезжай, Вацлав, у-ез-жай!
Он стоял, растерянно глядя на меня, – он поставил на карту все, что имел, и все потерял. Я видела, что ему больно, но не хотела это ни чувствовать, ни понимать.
Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но я тут же выставила руку вперед:
– Не надо. Ничего не надо.
Если я сейчас развернусь и уйду – все будет кончено. Нет, не так… ничего не начнется. Он уедет в свою далекую Варшаву, и мы не увидимся больше никогда.
Боль внутри огненно колотилась между ребер.
– Ксенья… – он сделал ко мне всего полшага… крохотных, почти незаметных полшага…
– Прощай, Вацлав, – «шаг назад… разворачивайся, иди… Нет, не смотри на него, не оборачивайся, не возвращайся! Иди… Иди быстрее… Уходи».
В автобусе, сев на неожиданно освободившееся кресло, я смотрела на улицу сквозь узорчатое морозное стекло, чувствуя, что пальцы ног совершенно замерзли – будто деревяшки, что от голода сводит живот, но есть совсем не хочется, а хочется в кровать, накрыться одеялом и проснуться уже весной, когда зацветут деревья и эта зима уйдет далеко семимильными шагами. И все станет хорошо. И тень Вацлава забудется и пропадет, вытесненная повседневными заботами.
Бабушка была дома и вышла меня встречать. А увидев, молча подошла и обняла обеими руками:
– Хорошая ты моя.
– Бабуль… – я склонила голову ей на плечо.
– Ш-ш-ш-ш-ш… – она гладила меня по голове, спокойно ожидая, пока я выплачусь.
– Все будет хорошо, дорогая, – бабушка улыбалась понимающе, – вот увидишь. О-бя-за-тель-но.
– Если я тебе расскажу, ты не будешь говорить, как надо было поступить и как правильно? – я посмотрела с сомнением.
– Не буду.
– Вацлав мне жениться предложил, – я чуть всхлипнула.
– А ты?
– А что я… я Артема люблю, – слезы текли по щекам.
– Но… – начала она и тут же передумала, и сказала, похлопав меня по плечу: – Понятно, давай-ка пораньше ложись спать. Все образуется.
– Пусть уже скорее, – согласно кивнула я.
Сейчас мне этого хотелось больше всего на свете.
Не было никакого «званого рождественского ужина», который хотел устроить мой польский дядюшка. Следующим вечером, когда я пришла из института, увидела, что бабушка разговаривает по телефону по-немецки.
Или Анджей, или Вацлав. И, конечно, я не ошиблась.
Бабушка закрыла трубку рукой:
– Это Вацлав, будешь говорить?
– Что он хочет? – шепотом спросила я.
– С тобой попрощаться, он завтра улетает.
– Нет, – буркнула я, – скажи что я… в институте, что меня нет.
– Он уже понял, что ты есть.
Я закусила губу:
– Тогда скажи, что я не хочу с ним разговаривать. И заочно через тебя прощаюсь.
Через две минуты она положила трубку.
– Ну что? – я снова почувствовала горький комок в горле.
– Ничего, – бабушка пожала плечами. – Сказал, что желает тебе счастья.
– Ну да… – вздохнула я.
Господи, когда уже закончится эта зима! Минуты вдруг показались резиново-тягучими, липкими и приторными, как прошлогоднее варенье. Я от них устала. От этих минут. Они, как безжалостные снежинки, летели и летели с неба – и не было им конца и края. Они сыпались на голову, проходя через меня насквозь, делая мое время сутулее и короче.
Сегодня мне казалось, что я устала уставать.
– Что с тобой? – Темка повернулся на бок, поджимая под себя единственную ногу и приобнимая.
Он совсем перестал со мной стесняться своей безногости, и в глубине души я этому радовалась.
Бабушка ночевала сегодня у дед Васи с Денькой. А Тема – у меня.
– А… – я притворно зевнула, – в институте запара… сессия же.
– Ты как? укладываешься? – взволнованно спросил он. – Если что – ты меня гони к чертям, ага?
– Ага, – подхватила я.
Я была очень рада, что сегодня он пришел. И остался.
Ведь он мой лучший друг. Самый надежный и самый верный.
– Тем, ты меня любишь? – я затаила дыхание.
– Хм… – он поцеловал меня в макушку, – конечно, люблю, почему ты спрашиваешь?
Я придвинулась к нему еще ближе:
– Да,
