деятельной участницей которой стала Россия и целью которой являлось поддержание «системы европейского равновесия».
Евразийская внешняя (и внутренняя) политика требует закрепления русского государственного центра в глубине Евразии, отнюдь не в окраинном Петрограде. Такое закрепление послужит символом возврата нашей духовной самостоятельности и восстановления культурно-творческого единства русских народа, интеллигенции и власти. В грядущую эпоху Российской истории, эпоху евразийской культуры, мы должны нащупать и дать свободу росткам, идущим от старых самобытных корней, обрезанных и пренебреженных от Петра Великого до Ленина, должны дать свободу этим росткам, сами, однако, не угашая добрых семян петербургского периода.
Наши западники в досаде на евразийцев допускают иногда в этом вопросе неправильное толкование наших утверждений и даже передержки. Евразийцы не выражают и не испытывают желания «омонголиться» или «окитаиться». Они не отказываются и от родства с Европой. Но с нашей точки зрения было исторически неверно и просто недобросовестно отрицать наряду с хорошими плодами петербургского периода, например, некоторые следствия татарского ига. Все утверждение евразийцев можно свести к краткому положению: Россия Держава не только европейская, но и азиатская, как в прошлом, так и для будущего (что и выражено в формуле «евразийства»).
Тот же день, вечером
Думал о трагедии петербургского периода. Сколь ни шаблонны слова о разрыве между интеллигенцией и народом, в них есть несомненная правда. Более того: в данном случае можно наметить не один этот разрыв, но как бы целую «систему» их. Верхи «приобщились» к европейской культуре, в то время, когда народные массы остались чужды этому «приобщению». Верхи жили своей жизнью, своими интересами, низы – своими. Но эта оторванность низов от верхов отнюдь не сделала первых представителями какой-либо самостоятельной национальной традиции, хранителями народной культуры. Народные «низы», как таковые, вообще не способны иметь и двигать культуру большого стиля. В частности, в русском случае, отрыв низов от верхов привел только к тому, что низы оказались лишенными культурного водительства, а сами не смогли выработать свое нерушимое уложение в области миропонимания, правоотношения и хозяйствования. Нелепая попытка «народников» сблизиться с народом, плетясь за ним в хвосте (а не ведя его), не меняет положения. Отсутствие твердых начал в народных низах было одной из причин народного разложения и распада 1917 года. Но и верхи русского народа, будучи в общем и целом объединяемы одной западнической тенденцией, имели глубокий разрыв в своей среде, распадаясь на два лагеря: реакционную (обычно) власть (Царь и правящее сословие – дворянство) и радикальную интеллигенцию. Существовал и третий разрыв, который явился последней каплей, пролившей чашу Смуты: этот разрыв был между властью и ее опорой – дворянством (сравнить события и настроения последних предреволюционных лет: борьбу правительства и борьбу с правительством цензовой Госуд. Думы, цензовых же земств и городов, «объединенного дворянства» и т. д., и т. п.). Разрыв этот был обусловлен разложением в среде обоих действенных факторов тысячелетней русской истории. Большего абсурда, чем этот третий разрыв, вряд ли знает чья-либо история. Наша Смута (или «великая революция») разно была понята властью, интеллигенциею и народом. Династия ушла без борьбы, признав себя неспособной править. Интеллигенция в лице ее консервативной части с тоской и болью вздыхала и чего-то неопределенно ждала, умеренная ее часть, когда на нее свалилась долгожданная революция, растерялась, а радикалы начали пробовать на практике все «способы всестороннего рационального переустройства Российской Державы» и ускорять «европеизацию». Народ же понял революцию иначе, именно как возможность утолить в годину безвластья свою алчность, затем – как устранение от власти европеизованных верхов[142], европейских государственных и хозяйственных форм. Это понимание революции характерно выражалось в 1917–1918 гг. в лозунгах: «народная власть», «народное право», «вся власть на местах» и т. д. С таким пониманием связана бесспорная популярность формы «советов». Идеи правящего класса («Босфор и Дарданеллы») и еще более радикальной интеллигенции («парламентаризм», «социализм» и т. п.) были чужды народу. Правительство не могло до революции при существовании двух, а потом и трех «разрывов» воспитывать народ и прививать ему необходимые национальные и государственные идеи, да оно и само не имело необходимой руководящей «идеи-правительницы» и шло вслепую, следуя нуждам текущего момента и не заглядывая в будущее. После переворота новое Правительство, очутившееся неожиданно для себя у власти, еще более лишено было единства идеи, мысли и действия. Недаром оно себя называло «временным» – в смысле безвластного, неправомочного, и этим словом сильно ускорило приход «народной(?) рабоче-крестьянской(??) власти». Революция отнюдь не освободила творческих сил России, не дала им простора и мощи, и если в России теперь заметен где-либо творческий порыв, то это есть попытка творчества вопреки революции или в целях преодоления ее и выхода на прежний путь мирного развития. Да и могла ли большевицкая власть вызвать созидательный порыв, если ее первой задачей было «разрушить старый мир» и устранить главный творческий элемент общества, тот, который весьма приблизительно и несовершенно обозначается плохим западноевропейским словом «буржуазия». По самым основным своим идеям марксо-ленинизм, являясь верхом упадочного периода европейской культуры и пределом «европеизации», занят почти исключительно вопросом о перераспределении народного дохода и капитала, но не вопросом о производстве и его усилении. И если можно определять роль большевицкой революции для будущей нашей собственной культуры и, надо надеяться, подъема России-Евразии, то только русской пословицей: «Не было бы счастья, да несчастье помогло». И подлинно, потрясающее несчастье!
1-го августа
Сегодня я читал «Историю второй русской революции» Милюкова П. Н. Вот неисправимый идеолог парламентаризма! Видно, горбатого только могила исправит. Пожалуй, он из всего своего большого опыта, в самом деле, найдет какой-нибудь шанс (один против ста) в пользу народоправства в России. Мысли мои стали бродить, и я занялся размышлением о третьем «ките», на котором евразийцы строят свою программу, именно, о новом отношении к власти и ее мощи. Во время мировой войны выросло значение коллектива в ущерб прав и значения личности. Конец войны вызвал сильное социальное движение всюду. Это движение привело к коллизии притязаний групп, классов и индивида, неустранимой при слабой государственной власти. Самоуправление постепенно устранило давление государства и умалило его авторитет. Государство и власть, низведенные с пьедестала надобщественного и надклассового верховенства, стали предметом борьбы партий и орудием их политики. При парламентаризме (конечной форме самоуправления) власть во всем ее объеме (и законодательная) перешла к господствующей партии. А так как всюду наблюдается сильное дробление партий и отсутствие партии[143], имеющей большинство, то застой и развал в государственной жизни стали нормальными в наше время. Междупартийные торг, сделки и коалиции редко могли исправить положение, и партийная борьба приняла характер постоянной гражданской войны, ведомой «тихою сапою» или революционным порядком, в зависимости от условий и темперамента. Власть же превратилась
