не сумеете удержать дело наше в тайне, да вас же потом еще и привлекут к ответу.
Шан Сижуй улыбнулся:
– Старший брат достойно себя проявил.
Он припомнил все козни, что замышляли против него в этом году, некоторые сослуживцы хоть и не были особенно с ним дружелюбны, но до подобного бессердечия прежде не опускались. Именно японцы принесли дурное в их мир, вынуждая хороших людей творить зло, а плохих – бесчинствовать еще больше. Шан Сижуй сказал:
– Я хочу оказать вам помощь лишь по одной причине: если японцы в самом деле захватят страну, не исключено, что впредь они разрешат исполнять только японские спектакли. Японские спектакли и поставлены некрасиво, и слушать их неприятно, такое петь я не согласен.
Господин Хань рассмеялся, а Шан Сижуй продолжил:
– После событий 7 июля[113] я пожертвовал правительству большой самолет! А теперь правительство эвакуировалось – даже если хочешь пожертвовать, некому. Раз и вы выступаете против японцев, уж не отказывайтесь.
Господин Хань снова поклонился:
– Раз так, премного благодарен господину Шану!
Так за разговором они прошли два ли от города, впереди показался мужчина в штанах и куртке, с дубинкой на плече, вид у него был чрезвычайно нетерпеливый и дерзкий, ничего хорошего не суливший. Шан Луншэн с господином Ханем и остальными должны были проводить гроб на малую родину покойника, актерам же пора было возвращаться. Братья Шан еще раз попрощались, и казалось, столько всего между ними осталось невысказанного, но каждый лишь пожелал другому беречь себя. Шан Сижуй смотрел брату вслед, пока силуэт его не скрылся из вида, затем развернулся и столкнулся с испытующими и сомневающимися взорами толпы, по-прежнему глядевшей на него. Те, кто был обычно помягче с ним, тут же в смущении отвели взгляд, те, кто славился своей колкостью, продолжили смотреть на Шан Сижуя с еще большим вызовом. Шан Сижуй не боялся их взоров, с высоко поднятой головой он зашагал вперед, и люди чуть посторонились, уступая ему дорогу. Кто-то плюнул на землю там, где он проходил, но Шан Сижуй притворился, будто ничего не заметил, все же он привык уже к глухоте.
По подсчетам Шан Сижуя, Чэн Фэнтай давно уже должен был вернуться в Бэйпин, но его словно след простыл. Но наконец труппа «Шуйюнь» посвятила своего хозяина в дела семьи Чэн. Шептались, что их младшая дочь, та самая, что с желтыми глазами и волосами, которая приносила своему брату удачу в мацзян, пропала, скорее всего, сбежала с каким-нибудь своим однокурсником, а может, и похитили ее ради выкупа. Словом, местонахождение взрослой барышни было неизвестно, а в нынешние смутные времена ничем хорошим это не заканчивалось. Разумеется, Чэн Фэнтай сходил с ума, он выставил заоблачную цену в награду за ее поиски, привлек даже японцев, но прошло уже семь или восемь дней, а известий все нет.
В тот вечер Чэн Фэнтай пришел наконец к Шан Сижую в Логусян. Дверь открыла Сяо Лай и при виде Чэн Фэнтая так изумилась, что не в силах была вымолвить ни слова. Чэн Фэнтай пригладил рукой волосы, заглянул в зал и за полуопущенной занавеской разглядел кусочек ципао и женские ноги, после чего сказал:
– У Шан-лаобаня гости? Не беспокой его, я посижу снаружи. – И с этими словами уселся на холодную каменную лавку во дворе, погрузившись в глубокую задумчивость. Ветер из-за стены коснулся ветки софоры, лепестки ее плавно ложились ему на голову и плечи, но он ничего не замечал.
Послышался голос Шан Сижуя:
– Шицзе Цуй, не утруждайтесь, эту девочку я не возьму. – Он помолчал, после чего заговорил как можно мягче: – Малышка, иди-ка к сестрице Сяо Лай, она угостит тебя фруктами. А мы с твоей матушкой пока поговорим.
Радостно отозвавшись, из дома выбежала маленькая девочка с двумя косичками, на ней было лиловое простое платьице в цветочек – она точно сошла с картинки, веселая и живенькая. Увидев снаружи Чэн Фэнтая, она ни капельки не смутилась и улыбнулась ему. Чэн Фэнтай сейчас не в силах был смотреть на маленьких девочек, он походил на Сян Линь-сао, потерявшую свою родню, – на кого ни взглянет, в каждой видел своего А-Мао[114]. Он поспешил улыбнуться ей в ответ, но так давно не улыбался, что лицо его одеревенело, и, прежде чем улыбка показалась на его губах, девчушка убежала на поиски Сяо Лай.
Из комнаты вновь донесся голос Шан Сижуя:
– После Эръюэ Хун я больше не беру учениц.
Шицзе Цуй проговорила:
– Я слышала, что сразу несколько актрис покинули труппу «Шуйюнь» и вышли замуж, а деньги за нарушение договора не окупили твои усилия, должно быть, ты уже наперед боишься убытков. Но насчет моей девочки можешь быть спокоен…
Шан Сижуй перебил ее:
– Нет, дело не только в этом. – Он помолчал немного и только потом продолжил: – Шицзе Цуй, вы как человек из этого мира… Чем занимаются актеры помимо сцены, на какие прегрешения их толкают – мне неудобно говорить об этом, я и не буду. Шицзе Цуй сама все знает.
Шицзе Цуй молчала долгое время, а потом заговорила:
– Пусть даже в этой профессии ее подстерегает тьма опасностей и мириады трудностей, я верю, что ты ее защитишь.
Шан Сижуй прыснул со смеху:
– Я-то? Я и себя не могу защитить от ругани, побоев и уж тем более от смерти! Обо мне говорят, будто я вообще не человек, удивительно, что шицзе так сильно меня любит и высоко ценит. Шицзе, пейте чай.
Они помолчали немного, отпили чаю, и Шан Сижуй продолжил:
– Прежде Ли-лаобань убеждал меня закрыть театр и открыть свое дело, заняться какой-нибудь мелкой торговлей, а я его не послушал. Видно, Ли-лаобаню не очень-то был по вкусу наш «грушевый сад».
Шицзе Цуй сказала:
– По его разумению, мальчики должны учиться хорошо, и если у них хватит настойчивости, пусть хоть до докторов наук выучатся, я стисну зубы, но помогу! Но вот с девочками… – Шицзе Цуй вздохнула: – Разве можно надеяться, что она выучится и станет чиновником? На учебу ее старшего брата требуются деньги – не спеши, я и так знаю, что ты поможешь, сколько ты на нас потратил за эти дни! И все же следует понимать, что помогают голодному, а не нищему; если все это тянется столько времени, что делать?
Шан Сижуй ответил с улыбкой:
– Что мальчики, что девочки – все они твои родные дети! Откуда у тебя мысли продать дочерей в угоду сыновьям! Ты слишком уж пристрастна! Скажу начистоту, приди сегодня ее старший брат, его бы я взял. –
