Тут он заговорил тише: – У мальчишки больше решимости и силы, кое-что он уже умеет и трудностей не испугается. А девчонка пусть и с характером, но когда настанет момент отчаяния, все, что ей остается, – это сносить обиды! Не будем брать грех на душу. Трать пока что спокойно деньги, а потом я что-нибудь придумаю.
У стоявшего снаружи Чэн Фэнтая от его слов защемило сердце. Прежде Шан Сижуй никогда не признавал, что актерам приходится терпеть обиды, он всегда вел себя заносчиво, старался превзойти всех. Но спустя годы он наконец вкусил всю горечь этой жизни, и его слова, полные житейской мудрости, понимания того, как устроен этот мир, навевали грусть.
Столкнувшись с вежливым отказом, шицзе Цуй позвала детей и распрощалась. Чэн Фэнтай обошел дом кругом и укрылся во флигеле, так что, когда Шан Сижуй проводил гостей и вернулся, он уже лежал в спальне на кровати, уткнувшись в одеяло, со страшно изможденным лицом. Шан Сижуй сказал:
– А я тебя сразу заметил. Шицзе Цуй ведь не чужой тебе человек, чего прятаться?
Чэн Фэнтай ответил:
– На душе тоскливо, не хочу ни с кем встречаться, если увижу кого, придется опять впустую разводить любезности.
Шан Сижуй знал, что его тревожит, присел на край кровати и положил руку ему на колено:
– Чача-эр пока что не нашли?
Чэн Фэнтай в оцепенении уставился на балдахин кровати. Шан Сижуй продолжил:
– Быть может, мои приятели из цзянху возьмутся за это дело?
Чэн Фэнтай протяжно вздохнул:
– Пришли за долгом…
Когда Чэн Фэнтай возвратился домой от Цао Гуйсю, Чача-эр уже три дня как пропала. Она оставила письмо, в котором говорила, что раз дороги их разошлись, они с братом должны решительно порвать отношения, а домашним нет нужды ее искать. От волнения вторая госпожа едва не лишилась чувств, ворота во внутренний двор всегда строго охранялись, и если Чача-эр незаметно выскользнула из дома, следовательно, у нее был сообщник. После тщательного расследования выяснилось, что прикрывала ее дочь Лао Гэ, а на стороне помог учитель фортепиано. Как бы ни переживала вторая госпожа, в одном она сохраняла трезвость ума и отступать не собиралась: она приказала Фань Ляню вести поиски тайно, не поднимать шума, ибо вдруг наружу просочатся слухи, что Чача-эр сбежала с возлюбленным, репутация ее будет разрушена, а как после такого выдавать замуж Мэйинь и Фэнъи?
Когда дело касается пропавшего человека, даже большая шумиха вряд ли принесет результат, а уж на тайные поиски тем более нет надежды. Правительство и армия, среди которых у семьи Фань были связи, по большей части эвакуировались в Чунцин, влияние ее ослабло, а тут еще приходилось слушаться старшую сестру, которая распорядилась закрыть посторонним глаза и уши – в итоге они не только никого не нашли, но и Чэн Фэнтай, вернувшись, грубо всех их отругал. Чэн Фэнтай винил вторую госпожу в том, что она поставила призрачную репутацию выше безопасности Чача-эр и упустила наилучшую возможность ее вернуть; ну а вторая госпожа ругала Чэн Фэнтая за связи с японцами, мол, беспорядок в семье начался с него, это он опозорил род, и Чача-эр стало невыносимо в доме. Супруги кричали и бранились, рыдали и упрекали друг друга – никогда прежде они не спорили столь ожесточенно. А когда закончили выяснять отношения, вспомнили, что не проверили еще личные вещи Чача-эр, вдруг там они отыщут путеводную нить. При обыске они обнаружили много коммунистической и революционной литературы и тетради, сплошь исписанные бесплодными фантазиями. Быстро пробежав глазами записи, Чэн Фэнтай узнал причину, по которой сестра захотела порвать с ним отношения. И чем дальше он читал, тем сильнее злился, немедля он свалил все бумаги с книгами в кучу во двор и сжег, а затем перерыл все записи сыновей и четвертой сестры, и то, что вызвало у него хоть малейшее подозрение, также отправилось в огонь. Вдобавок он во всех подробностях расспросил, о чем с ними обычно говорила Чача-эр, и за невнятные ответы страшно ругал. На детей он зря сорвался, Чача-эр не так часто с ними общалась, презирая их за юность и невежество, когда-то она делилась сокровенными мыслями с Чэн Фэнтаем, но в то время он не воспринял ее слова близко к сердцу.
Шан Сижую плохо давались слова утешения, выслушав Чэн Фэнтая, он похлопал того по бедру, посидел рядом молча. За окном уже темнело, лепестки софоры медленно кружились в воздухе, опадая на землю ночным снежком. Шан Сижуй проговорил:
– А я ведь знал, что у Чача-эр, этого ребенка, сердце изо льда.
Чэн Фэнтай не отозвался. Шан Сижуй продолжал:
– Вторая госпожа растила ее с детства. А она за то время, что училась, ни разу не сказала, что хочет вернуться домой повидать невестку.
Чэн Фэнтай закрыл глаза, не желая больше обсуждать эту тему.
Изначально Шан Сижуй собирался похвастаться своей помощью в великом деле по доставке лекарств на фронт, а также поделиться намерениями пожертвовать самолет для яньаньского правительства. Но от того, что Чача-эр заразилась коммунистическими идеями, сейчас Чэн Фэнтай питал сильнейшее предубеждение против яньаньской стороны, словно революция обернулись человеком, да вдобавок негодяем, что склонил его младшую сестру к побегу. Шан Сижуй не желал испытывать судьбу.
Так они и молчали какое-то время, пока Чэн Фэнтай вдруг не открыл глаза и не взглянул Шан Сижую в лицо:
– И ты даже не спросишь меня, правда ли я стал изменником?
Шан Сижуй ответил не раздумывая:
– Чтобы ты правда стал изменником? Ты не смог бы.
Чэн Фэнтай спросил вновь:
– А если я и в самом деле предал родину, что ты сказал бы?
Шан Сижуй ответил:
– А что тут скажешь? Я переломил бы твои собачьи ноги да посадил бы под замок, посмотрели бы тогда, как у тебя получится пакостничать.
Чэн Фэнтай сказал:
– Значит, поступил бы не так, как вы поете в своих пьесах, – отношения со мной не разорвал бы, а всего лишь запер бы?
Шан Сижуй возразил недоуменно:
– Ну как всего лишь? Я ведь еще ноги тебе переломаю.
Наконец-то Чэн Фэнтай рассмеялся. Ужинать они не стали, проболтали полночи, прежде чем уснуть. Под утро Чэн Фэнтай заворочался во сне, стал в бреду звать Чача-эр, отчего Шан Сижуй проснулся. Протянув руку, он обнаружил, что рубашка Чэн Фэнтая вся насквозь промокла от пота, а лоб его пылал. Страданиями тот довел себя до болезни. Превозмогая дремоту, Шан Сижуй поднялся с кровати и, пыхтя от напряжения, принялся стаскивать с Чэн Фэнтая мокрую одежду. Тот не сопротивлялся, только все просил воды с закрытыми
