следующий день в полшестого утра она уже стояла в очереди возле ОВИРа. Анкет с просьбой о выезде выдавали немного, и некоторые даже ночевали в подъездах напротив, чтобы получить заветный бланк. Люди, стоявшие рядом, делились опытом, перешептывались, конспиративно оглядываясь по сторонам, до Марго доносились только отдельные слова «багаж», «отказ», «золото», «Вена». Она молчала, ежилась в тонком плаще, разглядывала своих нынешних и будущих соотечественников, вспоминала разговор с Липкиной. Тогда она решила, что уезжать совершенно необходимо, что бы ни случилось, стать Нонной Семеновной она не хочет. Но чем больше проходило времени, тем труднее становилось от ее слов отмахнуться.
Ближе к девяти очередь начала выравниваться, выстраиваться в четкую линию. Марго оглянулась. Все люди вокруг, мужчины и женщины, молодые и старые, красивые и не очень, в модных джинсах и в заношенных до блеска брюках, пузырящихся на коленях, смотрели на дверь, что должна была вот-вот открыться, с одинаковым выражением покорной надежды. Готовности к худшему – и надежды. Понимания, как призрачны их мечты, – и все равно надежды. Страха, потому что за этими дверьми их могли осудить, посадить, раздавить, – и все еще надежды. Ей стало грустно и ужасно жалко всех – себя, Липкину, людей в очереди, весь этот странный, непохожий, неудобный, бесприютный упрямый народ, частью которого она оказалась и изменить это никак не могла.
В очереди она была третьей, и в заветный кабинет попала довольно быстро. В узкой комнате, за широким, от стены до стены, массивным письменным столом сидела молодая женщина, сосредоточенно перебирая листы пухлой потрепанной амбарной книги. Марго подождала пару минут, потом кашлянула деликатно, женщина подняла голову.
– Надя? Кудрявцева? – ахнула Марго.
– Да, – медленно сказала женщина, хмурясь от усилия вспомнить. – Бородина? Рита?
– Я. А ты что, здесь работаешь?
– Да. Почему это так тебя удивляет?
– Неожиданно как-то, после истфилфака – и в ОВИР.
– Здесь давали квартиры. Я одна, мне квартиру получить непросто, а по общагам мотаться надоело.
Марго кивнула сочувственно, Надя спросила:
– А ты как? Где работаешь? Замужем?
– Работаю. В разводе. Детей нет.
– Собралась за границу? У тебя что, родственники есть? Или турпутевка?
– Нет. Я… Мне нужно разрешение на выезд в Израиль, в эмиграцию. Насовсем.
– В Израиль? Ты?! – поразилась Надя.
– Это длинная история. Вот бумаги мои, там все написано.
Надя взяла папку, открыла, началась листать. Марго молчала, наблюдала за ней исподтишка. Дочитав, Надя положила папку на стол, посмотрела на Марго удивленно, сказала:
– Умеете же вы притворяться.
Марго засмеялась. Это вышло как-то само собой, но чем дольше она смеялась, тем труднее было остановиться. Надя смотрела на нее с явным испугом, и Марго выдавила сквозь смех:
– Извини, это нервное.
Отсмеявшись, спросила:
– Какие-то еще бумаги от меня нужны? Или все в порядке?
– Вроде все в порядке, – все так же испуганно глядя на нее, сказала Надя. – Я позвоню тебе, если что-то надо будет.
– Сколько времени это займет?
– Обычно от полугода до года, но я постараюсь ускорить.
– Спасибо.
Марго встала, Надя спросила быстро:
– Слушай, а чего ты смеялась так, что я такого смешного сказала?
– Ничего. Просто я только вчера размышляла, как скоро я что-нибудь такое услышу.
– Какое такое?
– Да это все неважно, Надь, – сказала Марго. – Ты только постарайся побыстрее.
– Не все от меня зависит, – перебирая бумаги, заметила Надя. – Постой-постой, от родителей справки нет.
– Так они же умерли.
– От приемных родителей.
– Тоже умерли.
– Тогда принеси свидетельство о смерти. Или справку с кладбища, где захоронены. Для всех. Бланк я тебе дам, но без свидетельств о смерти документы не приму.
Марго попрощалась и вышла на улицу, размышляя, хорошо это или плохо, что ею будет заниматься Надя. Решила, что скорее хорошо – Надя сентиментальна, должна помочь в память о студенческой общей молодости. Потом задумалась о странных кульбитах судьбы, что свела ее сегодня с Надей. И только подойдя к дому, осознала, что все, просьба подана, назад дороги нет.
На Корачевском кладбище за три бутылки талонной водки все тот же пузатый румяный толстячок выдал ей три отпечатанных одним пальцем справки с датой смерти, номером свидетельства о смерти и номером могилы. Оставался отец. Марго нашла у матери в тумбочке старую записную книжку, заказала межгород. Ответили быстро, совершенно чужие люди, сообщили, что Бородина здесь давно не проживает, съехалась с племянницей, адреса нет и телефона нет. Вздохнув, Марго взяла из быстро тающего запаса десятку и в ближайшие выходные отправилась на толкучку. В понедельник после работы она помчалась в загс, отчаянно надеясь, что Кротова все еще работает там. Ей повезло, Кротова была на месте, изящный черный футлярчик с тисненой золотистой розой перекочевал из рук в руки, и Марго было велено позвонить через неделю.
Чтобы чем-то себя занять, пока пройдет неделя, Марго принялась осматривать небогатое свое имущество. Каждый вечер она измеряла, взвешивала, оценивала, прикидывала. Кресло и стол в ее комнате, ветхие настолько, что она боялась их двигать, чтобы не развалились, останутся на месте. Материнский диван, телевизор и холодильник можно продать. Продать можно и оба шкафа, шкаф-солдатик из ее комнаты и материнский большой с зеркалом.
Постельное белье, застиранное до прозрачности, сгодится разве на подгузники, единственный приличный комплект она возьмет с собой. Зимняя одежда вся уйдет Ленке, летнюю она возьмет с собой. Швейную машинку и фотоаппарат со всеми принадлежностями тоже нужно продать. Оставались книжки, и после долгих, болезненных размышлений она отложила в сторону двухтомник Пушкина, двухтомник Лермонтова, «Мастера и Маргариту», Ленкин с Серегой подарок, еще несколько самых-самых любимых книжек. Подумав, добавила два авторских экземпляра «На холме и под холмом» и два номера «Урала» с рассказами. Получилось девять килограмм. Разрешалось сорок килограмм плюс ручная кладь, и она добавила в стопку однотомник Бунина. Из комнаты перебралась на кухню, решила, что любимый материнский сервиз все равно не доедет, а потому тоже отправится к Ленке. Процесс так увлек ее, что, только сняв с антресолей чемодан, она вспомнила, что пока что у нее даже документы не приняли, стерла с чемодана пыль и убрала его обратно.
Через неделю и день она позвонила в загс. «Документ пришел, – сказала Кротова. – Можете забирать».
Через два дня, отпросившись на утро с работы, она снова отправилась в ОВИР. На сей раз в комнате вместе с Надей сидел смутно знакомый широкоплечий человек. Сидел он не на стуле, а на краю стола, улыбался добродушной белозубой улыбкой, и Марго вспомнила – Опанасенко. Кагэбэшник.
– Значит, в Израиль собираетесь? – вместо приветствия спросил он. – А ведь говорили, что не собираетесь, что не из этих вовсе.
