растянуть на два месяца, а если жить впроголодь – то на три. За это время надо найти работу, любую работу, и выцарапать там характеристику. Любым доступным способом, включая взятку. На взятку нужны деньги, поэтому тратить можно только аванс. Работу нужно найти быстро еще и потому, что объявят тунеядкой, сошлют, лишат прописки. Она знала этот сценарий, слышала его от Жени, от Яши, от их друзей.
Полежав немного, она села, закрыла окно, включила радио, поймала «Коль Исраэль». Передавали музыкальную программу, дикторша говорила мало, медленно и четко, и все равно понять ее было сложно. Марго попыталась представить, как будет говорить на иврите свободно, не задумываясь, – и не смогла. Хотелось плакать. За последние три года она пролила больше слез, чем за всю предыдущую жизнь. Достав из шкафа, из заднего ряда, Екклезиаста, она открыла наугад, прочитала:
«И ублажил я мертвых, которые давно умерли, более живых, которые живут доселе; а блаженнее их обоих тот, кто еще не существовал, кто не видал злых дел, которые делаются под солнцем».
Закрыв Екклезиаста, она выключила радио и поехала на кладбище, к матери. Сначала пошла в еврейский угол, к Шмуэлю и Лее, даже про себя ей все еще было трудно называть их папа и мама. Постояла, глядя на совсем ушедшие в землю столбики, выполола крапиву, а одуванчики оставила. Протерла фотографии, сказала им:
– Ну вот, собирается ваша дочка в Землю обетованную. В память вас всех, я вас всех знаю, и Рихтеров, и Краверских.
Немного помедлила, прислушиваясь, но вокруг стояла кладбищенская густая тишина, только вороны каркали в крошечной рощице в дальнем углу.
Она вернулась на главную аллею, дошла до знакомой могилы, прополола цветы, смахнула с памятника птичий помет, села на скамейку, пожаловалась матери:
– Видишь, как мне без тебя плохо. Все не то, все не так. Ничего не получается.
Кто-то окликнул негромко: «Рита!» Она оглянулась. Александра Николаевна, заведующая из материного детсада, шла к ней по дорожке.
– А я тут своих навещала, решила к Тонечке зайти, смотрю – ты. Часто к матери ходишь?
– Не очень, – призналась Марго.
– Ну так что ж. Мертвым – мертвое, живым живое, главное – не забываешь. Как дела-то у тебя?
– Так себе. С работы уволили.
– Уволили? – нахмурилась заведующая. – Это почему же? Поругалась с кем?
– Нет, я в Израиль уезжаю.
Она ожидала удивления, возмущения, негодования даже, но Александра Николаевна только кивнула коротко.
– Вы… вы знали? – поразилась Марго.
– Знала. Мне Антонина давно рассказала, когда ты еще совсем крошкой была. Все думала она, говорить тебе, не говорить.
– Может, лучше бы не сказала.
– Лучше?
– Не знаю, – пробормотала Марго. – С работы выгнали из-за ОВИРа, а для ОВИРА нужна характеристика с работы. Получается, ни остаться, ни уехать. Может, вы меня возьмете, Александра Николаевна? Кем угодно, нянечкой, уборщицей, посудомойкой, я все умею.
– Я тебя возьму, характеристику тебе напишу, а ты ноги в руки и была такова.
– Может, еще и не отпустят. Даже если отпустят, это все равно занимает время. Полгода, не меньше.
– Полгода отработаешь?
– Обязательно, – пообещала Марго. – На любой работе, любые дырки можете мной затыкать.
Заведующая нахмурилась, постучала носком солидной черной туфли по земле, посмотрела вдаль поверх Марго. Не поворачиваясь, Марго знала, что смотрит она на памятник, на фотографию, на мать. Осторожно, незаметно Марго скрестила за спиной пальцы и ждала.
– Возьму, – решила заведующая. – В Тонечкину память возьму. И характеристику дам. Но чтобы ты у меня сидела как рыбка, никому ни звука, ясно?
– А если спрашивать будут, почему я к вам пришла?
– Придумаем что-нибудь.
– Когда выходить?
– У меня отпуск через неделю кончается, вот тогда и выходи.
Она подошла к материной могиле, погладила памятник, сказала:
– Хороший человек была Антонина, очень хороший. Праведный. Это ведь она тебе пособила, встречу нам подстроила. Что, не веришь? Ну, не верь, не верь. Только вот я на кладбище трижды в год хожу, а ты, поди, и того реже.
III
К концу месяца Марго научилась отмывать пластилин со стен, со столов и с пола, отстирывать одежду от борща, от клея и от акварельных красок, выводить жирные пятна с занавесок и скатертей, натирать паркет. Считалось, что она пишет книжку, где главная героиня работает в детском саду, и решила на своей шкуре все испробовать. Нянечки и воспитательницы отнеслись к ней по-разному, кто-то с интересом к будущей книге и к писательству вообще, кто-то с раздражением и завистью. Марго отмалчивалась, не отвечала даже на прямые насмешки, мыла, чистила, скребла, стирала. К вечеру она уставала до полного безразличия, приходила домой, перекусывала наскоро чем попало и валилась спать.
В начале сентября позвонила Ленка, пригласила на новоселье.
– Приезжай, ночевать останешься, я в понедельник в ночь, поболтаем.
– Я не могу в понедельник, – сказала Марго, – я работаю.
– У тебя ж понедельник свободный был всегда, вместо субботы.
– Я больше не работаю в библиотеке, – откашлявшись и сделав глубокий выдох, призналась Марго. – Меня уволили.
– Люська тебя уволила?! За что?!
– Я уезжаю, Лен. Я тебе давно хотела сказать, но не могла решиться. Лен? Лен? Лен! Ну не плачь, ну я приеду, приеду и останусь на понедельник, устроюсь как-нибудь, и мы поговорим обо всем. Ну пожалуйста, Лен, а то я тоже заплачу.
– И заплачь, – сквозь слезы сказала Ленка. – Лучшую подругу бросаешь, можешь и поплакать.
Народу на новоселье собралось много: Ленкины врачи и медсестры, народ из Серегиного КБ, родители. Тетя Вера Марго обрадовалась, обняла, велела срочно найти жениха, чтобы такая красота зря не пропадала («Я им еще не говорила ничего», – быстрым шепотом предупредила Ленка). Пришли даже новые соседи – Ленка уже успела с ними подружиться. Марго то возилась с детьми, то помогала на кухне, время от времени ловя на себе печальные Ленкины взгляды.
Поздно вечером, выкупав и уложив детей и переместив Серегу с дивана в гостиной на кровать в спальне, они сели с Ленкой пить чай на кухне. Обе молчали, не решаясь начать тот трудный, может быть, самый трудный за двадцать пять лет их дружбы, разговор, который непременно надо было начать.
– Когда? – не выдержав, спросила Ленка.
– Не знаю пока, может на годы растянется, а может, уже через полгода визу дадут.
– И ты будешь все это время в детсаду полы драить и горшки намывать?
– Наверно. Я Александре Николаевне обещала. И потом, вряд ли меня сейчас возьмут куда-то.
– Откуда они знают? Ты же только собираешься.
– Они все знают. Уж поверь.
Ленка допила чай, повертела в руках пустую
