конверт в случайно, вслепую, вытащенную с полки книгу, вернула книгу на полку и несколько дней усиленно не вспоминала о нем. На пятый день, в воскресенье, она не выдержала, вытащила из ящика зеленую тетрадку, открыла, обнаружила, что остался только один чистый лист. Проведя по нему сверху вниз жирную черную линию, она написала слева «За», а справа – «Против».
Против – чужая страна, бесполезная в Израиле профессия, чужой язык, который, это она поняла точно за три года, никогда, как бы хорошо она на нем ни говорила, никогда не станет своим. Против – Ленка, против – три могилы на Корачевском кладбище, никому на этом свете не нужные, кроме нее. Против – риск, что ее не выпустят и она останется здесь, но уже не Маргаритой Бородиной, а Риной Рихтер. Это была стыдная мысль, настолько стыдная, что она закрыла тетрадку, не стала писать никаких «за». Писать не было смысла, можно было исписать всю страницу разнообразными причинами и поводами, но не уехала бы она из-за колбасы, и даже из-за Лувра и Прадо не уехала бы. Настоящих же причин было только две: быть собой и быть с Борькой. Ни того, ни другого ей Израиль не обещал. Так ничего и не решив, она позвонила Ленке и напросилась в гости на следующее воскресенье.
– Случилось что? – спросила Ленка.
– Ничего плохого, – успокоила Марго, – расскажу, когда приеду.
– Да приезжай, конечно, паковаться поможешь.
– Неужели ордер получили?
– Получили! – закричала Ленка. – Сама не верю.
Неделю спустя, сложив в сумку пижаму, бутылку «Лидии» и две маленьких шоколадки «Аленка», купленных по счастливому случаю, Марго отправилась на вокзал. Проходя мимо дома ИТР, она почувствовала привычный уже легкий укол совести – Арнольд все еще был в тюрьме под следствием. При каждой встрече она пыталась расспрашивать Илью, тот долго отмалчивался, но месяц назад, когда они праздновали День независимости Израиля, буркнул, что дело мутное, у Арнольда, помимо кассет, еще много чего нашли. На вопрос, не стоит ли ей, Марго, сходить в КГБ и объяснить, что кассеты Арнольд делал для нее, Илья отвечать не стал, только покрутил выразительно пальцем у виска.
– Но это же правда, – сказала Марго.
– Ты что думаешь, если тебя посадят, его выпустят, что ли? – рассердился Илья. – Вроде умная, так не будь дурой.
Он был прав, совершенно прав, это же говорил ей и Яша, и все же каждый раз, проходя мимо знакомого желтого дома, Марго вспоминала Арнольда и ежилась от внутренней неловкости.
– Ну, рассказывай, кто он? – едва открыв дверь, спросила Ленка. Спросила с такой надеждой, с такой радостью за Марго, что было ясно – говорить ей сейчас о вызове нельзя, невозможно.
– Нет никакого его, – сказала Марго. – С чего ты взяла? Я просто соскучилась, вот и все.
– А я-то обрадовалась, – сказала Ленка, пропуская ее в комнату. – Эх ты, не могла подругу порадовать. Мы тут одни, между прочим, Серега поехал детей к матери отвозить, чтоб под ногами не путались. Машину на послезавтра заказали, завод Сереге дает. Так что свобода, подруга, свобода. Хочешь в киношку пойдем, хочешь в кафе или дома тяпнем. А хочешь, пошли на новую квартиру, у меня ключи есть.
Крошечный коридор был так заставлен ящиками и коробками, что в комнату Марго протискивалась боком.
– Собираться же надо? – спросила она Ленку.
– А мы в четыре руки, быстренько, я тебе сейчас халат выдам, и вперед.
Работали быстро, слаженно, Ленка снимала с полок бокалы, чашки, тарелки, Марго заворачивала их в старые Серегины носки, укладывала в большой фанерный ящик, заталкивала в пустое пространство старые газеты. Ленка болтала, рассказывала о детях, о работе, жаловалась на нового главврача, решившего, что больнице нужна стенгазета, и принуждавшего всех туда писать.
– Прикинь, я после ночного дежурства, еле на ногах стою, мне бы домой, хоть поспать чуть-чуть, скоро уж детей из садика забирать, а этот гад меня в коридоре перехватывает, и как пошел нудить. Елена Викторовна, почему вы до сих пор не сдали статью о профилактике бытовых травм, сейчас лето, физическая активность повышена, это очень актуальная тема. Достал. А я возьми да брякни: Данир Амирович, тем, кто уже в больнице, моя статья не поможет. А те, кому могла бы помочь, пока что не в больнице. Так он обиделся ужасно, разбушевался, что вы говорите, это нешуточное дело, общественная нагрузка, я вам выговор объявлю.
– И?
– Обещала написать. Выговор мне ни на фиг не нужен. Слушай, а может, ты за меня напишешь?
– Я же не знаю о чем.
– Да ерунда, это я тебе за раз объясню. Вытирать пол насухо после уборки; покупать домашнюю обувь на нескользящей подошве. Не выставлять вперед прямые руки при падении. Если падаешь назад, расставлять руки в стороны. Не бином Ньютона, нечего тут знать особо.
– Ну так и напиши, так складно все излагаешь, – засмеялась Марго.
– Да не умею я, там надо всякой воды разводить.
– Ладно, напишу.
Через три часа, упаковав всю посуду, кроме трех граненых стаканов, трех алюминиевых мисок и старой чугунной сковородки, они сотворили большую, на шесть яиц, глазунью. Ленка достала литровую банку соленых огурцов, похвасталась:
– Сама солила, с материного огорода. Слушай, тут у Сереги пять бутылок заначка, на завтра. Шоферу и еще там с работы его придут помогать, загружать-разгружать. Я вот думаю, не много ли им будет, пять бутылок на четверых.
– Я привезла «Лидию», – вспомнила Марго.
– Ну давай тогда «Лидию». Давай открывай, тяпнем и рассказывай, я же вижу, не просто так ты приехала.
– Я… – начала Марго и не смогла, выпила густого, сладковатого, пахнущего летом вина и закончила: – Да нечего рассказывать. Настроение плохое, вот и все.
– Понятное дело, что плохое, – сердито сказала Ленка. – Живешь в никуда. Ты хоть пишешь что-нибудь?
Марго помотала головой, налила себе еще вина, подняла стакан, рассматривая на свет пурпурно-красную, с рубиновым отсветом жидкость.
– А почему не пишешь?
– Не пишется.
– Не понимаю я тебя. Лучшие годы, и на что ты их тратишь. Будь они неладны, все эти твои еврейские дела.
– Почему? – ставя стакан на стол, спросила Марго. – Почему будь они неладны?
– Не было бы этого всего, жила бы как человек. Не развелась бы, детей бы с Глебом завели, книжек десять уже написала бы, точно. Была бы знаменитой писательницей.
– И не знала бы, кто я на самом деле.
– Ну и не знала бы. Когда человек чего-то не знает, ему от этого ни холодно, ни жарко.
– А родители мои?
– Родителям твоим и подавно ни холодно, ни жарко. Или
