они тебя в этом кагале так распропагандировали, что ты в бога веришь?
– Ни во что я не верю, – сказала Марго, подчищая корочкой тарелку и не глядя на Ленку. – Дай мне бумагу с ручкой, буду про травмы писать.
Вечером вернулся Серега, привез от матери банку кваса и колбасу. Марго с Ленкой соорудили окрошку, Серега сказал задумчиво, что пять бутылок на завтра – это с большим запасом. Ленка засмеялась, достала недопитую «Лидию». Остаток вечера они провели, распевая песни под Серегину гитару, потом он ушел ночевать на новую квартиру, а они с Ленкой уместились вдвоем на раскладном диване, как в давние-давние времена, и полночи эти времена вспоминали. Утром приехал грузовик, увез вещи и Ленку с Серегой, Марго осталась одна в ставшей неожиданно просторной малосемейке, вымыла полы, осмотрелась внимательно, не осталось ли где чего, вернула ключи вахтерше и поехала на вокзал. Ленка на вокзал опоздала, и про вызов Марго ей так и не сказала.
Еще неделю она носила в себе эту новость, как ребенка, все время чувствуя ее внутри, все время думая о ней, потом не выдержала и позвонила Инне. Встретились в центре, на набережной.
– Я тоже получила, – сказала Инна. – Но я решила, еду в Америку. Прекрасная страна, развитая. Не верблюдам хвосты крутить. И молиться необязательно. Я журнал видела медицинский, один товарищ оттуда привез. Ты себе не представляешь, какая там медицина.
– А в Израиле плохая?
– Не знаю и знать не хочу. Я решила, и все. Из большой страны надо переезжать в большую страну, легче будет привыкнуть. И перспектив больше, и возможностей. И английский я худо-бедно знаю, а закорючки эти до сих пор с трудом различаю. Короче, не вздумай меня отговаривать.
– Я и не собиралась.
– А ты что решила?
– Пока ничего.
– Так давай вместе в Штаты. И легче, и веселей.
– Разве ты без родителей едешь?
– Какие родители, не смеши. Мамочка вторую неделю рыдает от моего предательства идеалов, а отец проклясть обещал. Я ему говорю, ты же в это не веришь, бог, проклятия, это же все опиум для народа. А он дверью так шандарахнул, аж стекло треснуло.
– Смеешься?
– Да что мне теперь, плакать? Я свое еще в школе отплакала. Ну так что, едем в Штаты?
– Получается, что ты за хорошей жизнью едешь.
– Ну конечно, а ты за чем?
Честный ответ был – «за собой», но это звучало слишком выспренне и пафосно, и Марго промолчала. Америка, со всеми ее прелестями, реальными и воображаемыми, была еще одной страной на карте. Там она снова будет чужой, человеком без корней, который ищет, за что зацепиться. И в Америке не было Борьки. Хотя, кто знает, может, именно там он давно уже и был.
Несколько дней она обдумывала разговор, и чем больше думала, тем яснее понимала, что в Америке ей делать нечего. И тем сильнее становилась потребность, почти физиологическая, рассказать кому-то все, выплеснуть, слить, прежде чем оно прорвется само, унесет ее неизвестно куда и как. В четверг перед работой она позвонила в школу и попросила к телефону Нонну Семеновну. Липкина была в отпуске. После работы, купив тортик, Марго отправилась без приглашения по знакомому адресу. Ей повезло, Нонна Семеновна была дома. Последний раз они виделась на похоронах больше года назад, и за прошедший год Нонна Семеновна не то чтобы помолодела, но как-то распрямилась, словно стала выше ростом. Марго она обрадовалась, поставила чайник, сказала, что работает последний год, и так уже семь лет переработала. Пока была мать, нужны были деньги, а теперь она одна и собирается переехать к троюродной сестре в Евпаторию, та тоже одна, вдвоем веселее, и море.
– Море, – задумчиво повторила Марго. – Море – это хорошо.
– А у вас как дела? – спросила Нонна Семеновна.
– Я получила вызов, – брякнула Марго и ухватилась крепко за край стола, словно боясь взлететь.
– Какой вызов?
– В Израиль.
Нонна Семеновна быстро, словно обжегшись, поставила чашку на блюдце, спросила:
– Уезжаете?
– Не знаю. Мне подруга прислала, они недавно уехали. Я даже не просила толком, она сама прислала.
– Давно она уехала?
– Почти полгода.
– Значит, нравится ей там. Или скучает.
Липкина снова взяла чашку, отпила пару глотков, посмотрела искоса на Марго.
– Знакомая зовет в Америку, – сказала Марго.
– А вы что думаете?
– Не знаю. Вокруг меня все в Израиль собираются.
– Кто все?
– Ну, люди, с которыми я иврит учу.
– А вы учите? – удивилась Нонна Семеновна. – Просто вы никогда не рассказывали.
Она встала, прошлась по узенькой комнате, совершенно не изменившейся после смерти матери: то же пианино, тот же стол и тот же диван. Марго мешала в чашке давно размешанный сахар, ждала.
– Видите ли, Маргарита Алексеевна, – сказала Липкина, вернувшись к столу. – Вы ведь пришли за советом, правда? Мама моя любила давать советы. Я не люблю и не умею. Но одно я вам скажу. Я прожила долгую жизнь, и я знаю это точно, рая нет нигде. Его нет здесь, но его нет и там. Может быть, Америка – самое близкое место к раю, я не знаю. Но вы когда-нибудь жили среди евреев? Вы знаете, как это? Та бездомная жизнь, которой мы живем тысячи лет, она испортила нас, погромы, унижения, страдания превратили в нас в забитых, трусливых, жадных. Мы никому не верим, мы себе не верим, мы верим только в деньги, потому что только деньги можно унести в очередное изгнание. Купить на них спасение. Мы живем в постоянном страхе высунуться слишком сильно, и в то же время мы не можем себе позволить не высовываться, не быть лучшими – кому мы будем нужны, если не будем работать лучше всех, знать больше всех. Заветная мечта любого еврея – иметь нейтральную фамилию и правильный пятый пункт. Разве это можно назвать народом? Мы – то, что осталось от нас, – мы несчастные люди, потерявшие корни. Мы и себя рады потерять, вот только не дают нам, напоминают.
– Не все такие, – возразила Марго.
– Наверно, не все. Но разве несколько тысяч, даже десятков тысяч что-либо изменят? Не говоря уж о том, что они уезжают.
– Они уезжают в Израиль, строить свою страну.
– Вы знаете, есть такая старая еврейская шутка, что Израиль построен богатыми американскими евреями для бедных российских, чтобы те к этим не приставали. Вы верите, что можно построить что-то на этом клочке пустыни, с врагами на каждой границе?
Она встала, поставила на плиту остывший чайник, заговорила снова:
– Если уж мы дошли до анекдотов, вот вам
