безработным отказникам, совместное чтение «Эксодуса», пасхальный седер. Было интересно и немного страшно, у нее не было ни счастливой уверенности многих, что рано или поздно все кончится Израилем, ни желания, чтобы все кончилось именно так.
– Ты хочешь уехать? – спрашивала Ленка, и Марго неизменно отвечала:
– Нет.
– Тогда зачем ты туда ходишь, рискуешь? Если тебя там застукают – пиши пропало. Печатать больше не будут.
– А меня и так не печатают, – отмахивалась Марго.
Это была неправда. Не печатали ее потому, что писала плохо, два вымученных рассказа, о смерти матери и о разводе, что она под Люськиным нажимом отправила в «Юность», попросту никуда не годились, она была благодарна журналу за то, что не напечатал. И с тех пор, вот уже больше года, не написала ни строчки. На Люськины уговоры показать ей рукопись второй книги отвечала, что книга еще не дописана, и это тоже было неправдой. Время от времени Марго доставала папку из ящика, перечитывала пару страниц, иногда поправляла слово-другое и снова убирала папку в ящик. Что за сила мешала ей отправить рукопись в редакцию, она даже самой себе не могла ответить, даже ночью под одеялом, в тот миг между явью и сном, когда всплывают неприятные честные мысли, что днем удается запихнуть на дно себя. Но знала совершенно точно: «Нельзя».
– Так и будешь сидеть младшим библиотекарем? – сердилась Ленка.
– Библиотекарь – прекрасная профессия, – вяло то ли огрызалась, то оправдывалась Марго. – Я люблю книги.
– Прекрасная профессия с прекрасной зарплатой, – саркастически замечала Ленка.
– А мне много не надо.
– Как я вижу, так тебе после развода вообще ничего не надо, ходишь общипанной курицей. Если так любишь, зачем разводилась?
– Да не в нем дело, – отмахивалась Марго.
– А в чем?
Если бы она знала ответ. Жизнь развалилась на составные, была библиотека, были еврейские дела, была Ленка, все вроде было – работа, увлечение, подруга, – но вместе это никак не складывалось, жизнь была похожа на плохо сшитое лоскутное одеяло, в котором между лоскутами просвечивала пустота.
II
Первое время после Жениного отъезда Марго подходила к почтовому ящику как к мине – медленно, осторожно, затаив дыхание. Открывала, доставала «Комсомолку» или «Иностранку», подписку на которую выиграла на работе. Изредка попадалась поздравительная открытка от Лиды или от Гороховой, еще реже – письмо от Катерины. Внимательно, настороженно она оглядывала серую жестяную внутренность ящика и закрывала с облегчением. Вызова не было, жизнь оставалась прежней. Через пару месяцев она решила, что Женя или передумала, или забыла свое обещание, к ящику стала подходить без опасения, и Израиль перестал ей сниться по ночам. Поэтому, достав из почтового ящика длинный голубоватый конверт, она поначалу не испугалась, а только удивилась – конверт был явно официальный, а она уже давно никуда ничего не посылала и никаких ответов не ждала. Засунув конверт в сумку, она побежала на остановку – проспала и опаздывала. На работе сразу навалились дела, и о конверте она вспомнила только во время обеда, достала, надорвала, не глядя, вытащила голубоватый лист и подавилась бутербродом.
Татьяна Владимировна, вместе с которой они сидели в крохотной подсобке – в читальном зале есть не разрешалось, двинула ей кулаком по спине, принесла стакан воды, спросила участливо:
– Опять отказ?
– Отказ, – ухватившись за слово, как за спасательный круг, сказала Марго. – Опять отказ. Я сейчас приду, Татьяна Владимировна, я только…
Что «только», она так и не придумала, просто вышла, почти выбежала из подсобки, чувствуя на себе чужой взгляд, добежала до служебного туалета, заперлась в кабинке, достала из кармана мятый конверт, вытащила такой же мятый голубоватый лист, прочитала:
Согласно вашей просьбе имею честь сообщить Вам от имени Министра Иностранных Дел, что перечисленным лицам будет разрешен въезд в Израиль в качестве иммигрантов. Визы будут выданы, если не окажется медицинского или другого препятствия.
Ниже крупными буквами стояло:
Бородина Маргарита Алексеевна, 1952 г. р.
Она аккуратно, по складочкам, сложила лист и убрала в конверт, умылась, сделала два глубоких вздоха и вернулась в читальный зал. Весь день она работала, не замечая работы. Лица читателей, выдаваемые книги, сделанные запросы, все то, что обычно занимало ее так сильно, что Татьяна Владимировна изумлялась: «Не понимаю, Рита, что тут такого интересного», – все проплывало мимо, смутно различимое, словно сквозь толщу воды. К вечеру она совсем изнемогла и домой, против обыкновения, поехала на трамвае.
Дома, поставив чайник на плиту и достав из шкафа бутылку «Лидии», она вытащила конверт, разложила на столе лист и долго, внимательно его читала, сначала по-русски, потом на иврите. Отправителем была не Женя, а некто по имени Арье Эшель. Было непонятно, что тут имя, и что – фамилия. Она взяла словарь Шапиро. Теперь он жил у нее дома, возвращаясь в библиотеку, только когда намечалась очередная проверка. Арье – это лев, сообщил ей Шапиро, и она вспомнила, что уже знала когда-то это слово. Эшель – тамариск. Лев Тамарискин или Тамариск Львов? Она принялась по третьему разу изучать скупые строчки, думая о всяких мелочах вместо того, чтобы думать о главном. О главном думать было страшно. Хотелось убрать вызов в самый дальний ящик стола и забыть. Но голубоватый листок, лежавший на кухонном столе, задавал вопрос и требовал ответа.
Она посмотрела на него с раздражением, убрала в конверт, сказала то ли ему, то ли себе: «Не хочу» и отправилась спать, так и не выпив чаю, и не открыв «Лидию».
Против ожиданий, заснула она быстро, и всю ночь ей снился Борька. Он плыл по морю, разрезал воду уверенными резкими взмахами, уплывал от нее все дальше и дальше, не оглядываясь, а она молчала, не звала его, не махала ему с берега рукой или шляпой, просто стояла и смотрела, пока он не исчез, не превратился в неразличимую точку далеко на горизонте. Проснулась она в отвратительном настроении, долго размышляла, не сказаться ли больной, но все-таки потащилась на работу, промолчала весь день, отвечая короткими «да» и «нет» на все вопросы. Татьяна Владимировна сочувственно вздыхала, потом появилась Люська, расспрашивала, что за отказ, на что и откуда. Марго соврала, что на те же рассказы, только из «Знамени». Люська нахмурилась, велела Марго взять себя в руки, не позволять личной жизни разрушать ее литературную карьеру, поскольку если она продолжит в том же духе, то и сама Люська начнет в Марго разочаровываться. Выговорившись, она постояла, ожидая ответа, но Марго молчала, и Люська ушла.
Вернувшись домой, Марго засунула
