связывалась, теперь через тебя будет. Она иврит учит и вообще. Рита Бородина-Рихтер.
– Телефон? – спросил парень, доставая из кармана куртки блокнот.
Марго продиктовала.
– Телефон домашний?
– Да.
– Когда бываете дома?
– После девяти вечера, как правило.
– Код знаете?
– Да.
– Беседер[9].
Он спрятал блокнот в куртку и отвернулся. Яша с Женей обнимались с друзьями и принимали поздравления. Дети пчелами приклеились к столу, их отгоняла сердитая женщина в высокой лисьей шапке. Клара Моисеевна и еще две пожилых дамы что-то оживленно обсуждали, сильно жестикулируя. Высокий худой старик и толстяк опять спорили. До Марго никому не было дела. Зачем она была здесь? Зачем ей этот странный праздник? Эти странные люди?
Она прошла еще пару шагов и заметила книги, разложенные на клеенке прямо на снегу. Все книги были старыми, некоторые – совсем старыми, бережно подклеенными. «Робинзон Крузо» на иврите, несколько ивритских же детских книжек, стопка небольших, хоть в карман клади, русских книг в бумажных обложках, все изданные одним издательством – «Библиотека-Алия». На корешках у них стояли номера: 68, 34, 53, 13. Она взяла верхнюю книгу, номер два, прочитала название «Лагерный врач», взяла другую – «Это мой Бог». Быстро, слишком быстро вернув книги на место, она глянула искоса на стоявшего рядом человека, очень старого, древнего просто, похожего одновременно и на бомжа, и на академика. Старик усмехнулся, спросил:
– Я слышал, ваша фамилия Рихтер? Вы не из львовских Рихтеров будете?
– Я… нет… то есть… Нет. Моя семья из Белоруссии. Могилевская область.
– А! То-то я удивился. Потому что львовские все вернулись во Львов, никто после эвакуации в Корачеве не остался. Моя троюродная сестра замужем за Мишей Рихтером, но они уже там.
Он сделал неопределенный жест, Марго кивнула.
– Вы первый раз с нами?
– Первый.
– У нас тут интересная коллекция индивидуумов. Но пока все друг друга поддерживают. У вас уже есть вызов?
– Н-нет… я… Еще не…
– Не решились еще? Вот и я не решаюсь. Но со мной все ясно, кому в Эрец Исраэль нужен такой старый мешок с костями. А вас-то что держит? Чем раньше уедешь, тем быстрее привыкнешь.
– А почему надо ехать? – не глядя на него, спросила Марго.
– Не то чтобы надо, – удивился он, – но если вы не собираетесь ехать, тогда зачем вам это все?
– Я просто хочу знать. Историю, культуру, язык.
– И вы серьезно думаете, что здесь и сейчас это возможно иметь? Знать еврейский язык и культуру?
– Если бы все евреи за это боролись…
– Милая девушка, я сидел в тридцать седьмом за религиозную пропаганду. Сидел в сорок восьмом за космополитизм, сидел в шестьдесят девятом за контакты с иностранцами. Поверьте мне, бороться можно с людьми. Со стеной бороться бессмысленно. Только перелезть или обойти. Десятилетия мне потребовались для того, чтобы это понять. Всю свою жизнь я жил рядом с этой стеной, рядом с этими людьми. Рядом, но не среди. Иврит здесь не нужен, да и я не нужен. Но теперь я хотя бы свободен. Внутренне свободен. Я от них освободился. Рано или поздно и вы освободитесь. Как скоро – не знаю, но желаю вам как можно скорее, пока еще не поздно.
Марго молчала, смотрела на него во все глаза.
– Знаете, что означает ваша фамилия, Рихтер? – вдруг спросил он. – «Рихтер» в переводе с немецкого значит «судья». Кто-то из ваших предков был даяном, судьей в раввинском суде. И я вижу по вашим глазам, что дух далеких предков все еще бушует в вас и судит. Не спешите судить. Мы, евреи, не самый плохой народ. Жизнь заставляет нас быть винтиками в чужих машинах, но мы сделаны из хорошего материала. Вот только завинчивают нас куда крепче, чем остальных. Зато мы, в отличие от многих других винтиков, помним, из чего сделаны. Откуда пришли. У нас есть эта ниточка, которая всех нас связывает. Нельзя выкинуть один такой винтик без того, чтобы другим стало больно. Это очень тонкая ниточка, ее можно долго не ощущать, уж точно до первого ее натяжения. Да и когда натянется, не всякий откликнется. Но если порвется – вот тогда нам плохо бывает. «Помни, пока не порвалась серебряная цепочка и не раскололась золотая чаша, пока не разбился кувшин у источника и не обрушилось колесо над колодцем». Знаете?
– Нет, – прошептала Марго.
– Ну что вы. Кохелет, перек йуд бет. А если по-русски, то Екклезиаст, часть 12.
– У вас есть эта книга?
– На каком языке? – усмехнулся он.
– На любом.
– Попробую достать. Но это будет дорого стоить, и хранить ее дома – не самое безопасное занятие.
– Достаньте, – попросила Марго. – Все равно.
Отойдя от книг, она столкнулась с Женей, возбужденной, взъерошенной, счастливой.
– Мы пришлем тебе вызов, – сказала Женя. – Как только приедем, сразу пришлем.
– Ты уже полгороду пообещала, – сказал подошедший Яша, – остановись.
Женя засмеялась, он обнял ее за плечи и увел на другой край поляны.
Возвращались домой уже в полной темноте. Выбирались с полянки парами-тройками и разъезжались в разные стороны, чтобы прийти на станцию не сразу, не всем вместе. Марго шла со стариком-книжником. Книги он сложил в огромный рюкзак, записал в блокнот телефон Марго и велел ждать.
Через три дня старик позвонил, сказал, что зайдет к ней в библиотеку, пусть Марго приготовит десятку. Она достала из материной тумбочки, в которой по привычке держала деньги, шкатулку с деньгами, отложенными на черный день. В шкатулке лежали пять десяток, и она долго, внимательно разглядывала розоватые банкноты с бородатым профилем, потом быстрым вороватым движением схватила одну и убрала шкатулку обратно в тумбочку. Ровно в семь вечера, как договаривались, старик вошел в читальный зал, подошел к стойке, протянул ей завернутый в газету сверток, быстрым ловким движением убрал в рукав протянутый ею конверт, коротко кивнул и ушел, не сказав ни слова.
Марго глянула вокруг, осторожно развернула газету, достала книжку в темно-коричневом переплете без названия, открыла. Книжка была самодельная. Треть страниц занимала бледная трудночитаемая ксерокопия ивритского текста, две трети – ксерокопия текста русского, гораздо более четкая. Она открыла наугад русскую часть, прочитала «кто наблюдает ветер, тому не сеять, и кто смотрит на облака, тому не жать» и задохнулась, замерла от того, как хорошо это было. У нее было странное чувство, будто читает не она сама, а кто-то невидимый, стоящий рядом, читает ей, негромким, усталым, глубоким голосом. От этого становилось немного жутко, но не страшно жутко, а прекрасно жутко, как в детстве.
Теперь каждый вечер перед сном она читала эту удивительную книгу. Через
