посадить могут, но у них же система, бюрократия, написано «не идет» – и все, больше к тебе не лезут. Так что лучше с ними не разговаривать. Ни о чем, даже о погоде. Они не дураки, с погоды начнут и черт знает, где кончат.
Пару минут шли молча, Яша о чем-то думал, Марго не думала ни о чем, просто повторяла про себя как попугай: «Арнольда взяли, Арнольда взяли» и машинально шагала в ритм. Потом собралась, спросила:
– Откуда они узнали?
– Хороший вопрос. Пока непонятно.
– Теперь вы мне точно не поверите, – кусая губы, выговорила Марго. – Будете думать, что это я.
Они дошли до следующей остановки. Яша встал под фонарем, посмотрел внимательно. Марго вытерла варежкой злые слезы, подняла на него глаза.
– Чтобы сделать человека достойным доверия, нет иного способа, как начать ему доверять, – твердо выговорил он. – Это не я придумал, это один человек хороший мне сказал. Брать тебя пока некуда, если будет куда – Женя позвонит. Если тебя вызовут – держись той же линии. Филолог, учу языки, больше ни о чем ничего не знаю.
– Яша, а зачем вам с Женей это все? – спросила Марго. – У вас же все хорошо было, Женю в аспирантуру брали, тебя в НИИ. Почему?
– Мне шестнадцать лет было, – после долгой паузы медленно произнес Яша. – Я паспорт пошел получать. Там паспортистка сидела. Спрашивает меня, как записать. Я говорю: Брюкнер Яков Самуилович. Она спрашивает: не хочешь Семенович? Нет, говорю, не хочу, отец мой Самуил Исаакович, значит, я Самуилович. Она говорит: надо же, не стесняешься. А то многие стесняются, из Самуилов в Семены переделываются, из Хаимов в Ефимы, все прячутся, будто шпионы какие. Что за нация такая у вас, все хитрите, все врете, сами себя боитесь. Она антисемитка была, конечно, но ведь она правду говорила. Я уже тогда знал, что правду. Мы сами себя стесняемся, сами себя боимся. А я не хочу себя стесняться и бояться. Потому и жить здесь не хочу. И не буду.
– Но, может быть, дело не в них, а в нас? Это же мы боимся, мы стесняемся. Я же вот не решилась вернуть настоящее имя.
– Жид как свинья: ничего не болит, а все стонет, да? Ты лучше подумай, отчего мы боимся да почему стесняемся.
– Не может быть отдельной справедливости для евреев. Справедливость одна для всех.
– Это верно, – усмехнулся он. – Вот только когда ее раздают, евреи всегда последние в очереди. Но дело даже не в этом. Не хочу я добиваться справедливости в этой стране. Не моя она. И я в ней – не я. Не еврей, а жид. Или гражданин еврейского происхождения. Заметила ты, все эти письма в газету, когда Израиль осуждают, они же всегда так пишут: «Я как советский гражданин еврейского происхождения». А я хочу быть евреем, гражданином Израиля.
Подошел трамвай, он вскочил на подножку, махнул Марго рукой.
Трамвай уехал, кометой разрезав ночь. Марго постояла, глядя вслед, жалея Яшу и ему завидуя. Все было ясно и просто для него, все понятно. Он был настоящим евреем, тем, кого в детстве обзывали жидом, дразнили за картавость и лопоухость, били за хорошие оценки и за скрипку. А кем была она? Еврейства своего не знала, насмешек в свой адрес не слышала. И паспорт у нее был правильный, во всех графах. Что отличало ее от той же Ленки или Глеба? Маленькая зеленоватая книжечка, случайно сохраненная матерью?
Но ведь это же просто бумажка, разорвать и выкинуть, как сказала когда-то Ленка. Почему она так не может? Чего ищет? И найдет ли? Она постояла еще немного, ожидая трамвая, но стоять было холодно, и она пошла вдоль трамвайных путей к следующей остановке.
Придя домой, она достала из ящика рукопись. Книга была дописана. Уйдя от Глеба, несколько месяцев она писала как сумасшедшая, на работе, дома, в автобусе, в очереди. Рукопись лежала перед ней вычитанная, выверенная, отпечатанная в двух экземплярах на библиотечной машинке. Она перелистала ее, вздохнула и убрала обратно в папку.
Женя позвонила через два дня, назначила встречу у «Детского мира», самого большого магазина в городе, чье пятиэтажное здание торчало в центре старого, купеческого, двух-трехэтажного Корачева нелепой стеклобетонной громадой.
– Мы в воскресенье отмечаем Тубишват, – сказала Женя, едва они вошли в магазин и затерялись в толпе, монолитно-женской, с редкими вкраплениями детей. – Придешь?
– Конечно, приду. Но я не поняла, что отмечаете?
– День рождения деревьев. Я тебе потом объясню. Значит, так. Мы едем на лыжную прогулку в Заозерники. Каждый сам по себе. Встречаемся между озерами, там, где сказочный городок, в одиннадцать утра. С собой возьми термос с чаем, еды какой-нибудь. И обязательно сухофрукты или орехи. Лучше и того, и другого, хоть немножко. Не опаздывай, но слишком рано тоже не приезжай. Лучше всего на электричке 10:05. Если нас с Яшей увидишь в электричке, не подходи, сделай вид, что не заметила нас. Ясно? Тогда пока, мне тут еще кое с кем надо встретиться.
Она свернула резко в проход между отделами и мгновенно затерялась в толпе.
Марго осмотрелась. В ближайшем отделе выбросили колготки, и очередь уже тянулась до самого конца центрального прохода. Марго встала в очередь, колготки были дефицитом, и Ленка всегда жаловалась, что приходится их штопать и перештопывать, потому что невозможно достать. Очередь ползла медленной усталой змеей, Марго двигалась вместе со всеми, не видя и не слыша людей вокруг, думая о своем. Сердце у нее колотилось, словно после марафона. Ей поверили, ее приняли. Она пробилась наконец туда, куда так мечтала пробиться. Но эта дверь открывалась только в одну сторону, если она шагнет за порог, назад выйти не сможет. Или сможет? Учить иврит, праздновать еврейские праздники, петь еврейские песни – и оставаться обычным человеком. Просто жить скромным библиотекарем в городе хоть и большом, но провинциальном, от всех столичных страстей далеком.
Шесть лет назад, в турпоездке по Кавказу они с Ленкой попали под камнепад. Ехали по горной дороге, экскурсовод что-то рассказывал, но слушали немногие. Кто спал, кто щелкал фотоаппаратом, кто ел, несмотря на строгий запрет, и резкий копченый запах разносился по всему автобусу. За окном стоял туман, потом из тумана вынырнули ржавые, складчатые горные склоны. Марго казалось, что они ползут вдоль морщины исполинского каменного лица. Вдруг автобус затормозил так резко, что Ленка выронила термос, а Марго почувствовала, как взрезает шею ремешок фотоаппарата. Впереди стояло большое серое облако, и поначалу Марго подумала, что они снова въезжают в туман.
