не дадут нам. И настоящего нет, работы нет, детей заводить страшно, да и не на что особо. И вокруг никого нет. Кто-то уехал, кто-то знать нас больше не хочет, общаемся только с такими же, с отъезжантами. Мне так майор один сказал, вы теперь не граждане, вы отъезжанты.
– А друзья?
– Не могу я сама им звонить, не хочу подводить. И мучить их не хочу, если им страшно. В конце концов я уеду, пусть через двадцать лет, но уеду, а они останутся. Я сначала на профессора своего ужасно обиделась, когда из аспирантуры выкинули, а потом подумала – ну не сам же он этого захотел, просто от него ничего не зависит. Может быть, ему еще трудней, чем мне, – у меня хоть совесть чиста. Мы вчера с Яшей как раз говорили, если бы все наоборот случилось, кто знает, как бы мы себя повели.
Она снова достала из варежки носовой платок. Марго погладила ее по плечу.
– Я не жалуюсь, – сказала Женя, пряча платок, – за свободу надо платить, и мы знали, когда документы подавали. Просто такая иногда тоска накатывает. За что нас так? Мы же не выбирали, кем родиться. Но если родились евреями, почему нам нельзя быть евреями? Зачем нас так мучить? И нам еще повезло, что мы оба, что думаем одинаково.
– Да, – сказала Марго. – Вам повезло.
– А как у тебя дела?
– Развелась.
– Из-за этого?
– В том числе.
Помолчали.
– Жень, а можно мне с вами иврит учить? – решившись, попросила Марго. – Я понимаю, вы мне не доверяете, все, кто был у Лени, под подозрением, но… Я не знаю, как доказать, что это не я, но это правда не я. Мне просто знать хочется. Не только иврит, вообще все. Обычаи всякие, праздники, историю. Мне очень нужно это все знать.
– Я скажу Яше, – медленно, словно думая вслух, произнесла Женя. – Это Яша решает.
– В любом случае – спасибо тебе. И если что-то надо – приходи, звони.
– Не страшно?
– Нет, – сказала Марго, прислушиваясь к себе. – Ты знаешь, совсем нет.
III
На праздник Ленка вытащила ее в Волчанск. 31 декабря выпадало на воскресенье, и в субботу утром, набив сумку продуктами и подарками, Марго отправилась на вокзал. Ленка ждала ее, прямо на пороге вручила ей Настю, пожаловалась:
– Такая шустрая стала, всюду лезет, сил нет.
Прибежал Костя, оглядел внимательно сумку, стоящую у ног Марго, сел на пол с явным намерением сумку из вида не выпускать.
– Подарки завтра под елкой, Косточка, – сказала Ленка. – Иди, помоги папе.
Костя неохотно встал, попятился в комнату. Серега наряжал елку, обматывал ее длинной цепью крошечных разноцветных лампочек. Марго с Ленкой прошли на кухню, где на всех четырех конфорках что-то скворчало, шипело и булькало.
Настя хныкала, в комнате громко кричал Костя, Серега стучал молотком, было шумно, тесно и в то же время удивительно уютно, вкусно пахло свежим тестом, корицей, жареным луком и тем особым запахом – мыла, молока, чистого белья, – которым всегда пахнет там, где есть маленькие дети. Марго вздохнула.
– Завидуешь? – спросила Ленка. – Могла сама все это иметь. А так, с чем осталась? Тридцать лет, семьи нет, работаешь черт знает кем, занимаешься черт знает чем.
– Давай не будем ссориться, – попросила Марго. – Сто раз уже все говорено.
В воскресенье утром Серега с детьми ушел в парк, Ленка с Марго убирали, готовили, вспоминали.
– Помнишь, как в девятом классе у Кравченко праздновали? – спросила Ленка. – Борька тогда кости притащил. Помнишь, Великанова возмущалась, что на костях?
Конечно, она помнила. В девятом классе на Новый год Борька подарил ей колечко.
– Интересно, в Израиле Новый год празднуют? – спросила Ленка.
– У них свой какой-то отсчет, с осени.
Детей накормили, Настя заснула, Марго уложила ее в кроватку, на первый этаж сложной конструкции Серегиного изобретения. В четыре руки они быстро накрыли стол. Ленка отправилась в ванную, умываться, наряжаться, краситься. Костя смотрел мультики, Серега подчищал хлебом огромную сковородку из-под жареного мяса с грибами. «Что еще человеку нужно?» – спросила себя Марго и не нашла ответа.
В восемь сели за стол, Серега включил магнитофон, пробили куранты, Костя ринулся под елку, выгреб семь свертков в коричневой бумаге, на которую были наклеены самодельные снежинки, и глянул на мать в растерянности.
– Там написано, Котик. Ты же умеешь читать.
– Ма-ма, – прочел Костя крупные печатные буквы на самом маленьком свертке.
Написано было «Маме», но поправлять его никто не стал. Ленка забрала сверток, развернула, завизжала и бросилась целовать Серегу.
– Па-па, – прочитал Костя на самом большом свертке. Серега не стал разворачивать, разорвал, вытащил толстый красивый свитер-самовяз, тут же надел и пошел в коридор, где висело большое зеркало.
– Ко, – прочитал Костя на самом большем подарке, запнулся, догадался, рванул обертку, вытащил большую цветную коробку, прижал ее к груди. Такое полное, незамутненное счастье сквозило в каждой его черте, что у Марго защипало в носу. Ногой она подвинула к Косте свой подарок, набор цветных карандашей и альбом. Настя получила куклу от Марго и музыкальную шкатулку от родителей. Остался последний сверток, небольшой, размером с книгу.
– Чего сидишь, Ритка, бери! – велел вернувшийся в комнату Серега.
В комнате было жарко, но свитера он не снял, так и сидел в нем, один за другим поглощая крохотные жареные бутербродики с грибами, которые Ленка гордо называла «тартинки». Сама Ленка красила губы новой помадой, бросая на мужа такие взгляды, что Марго третий раз за день сделалось грустно и одиноко. Она подняла с пола сверток, надорвала обертку, выглянул зеленый угол с черными полосками. Она знала эту обложку, она мечтала о ней. Не дыша, она рванула обертку так сильно, что книга упала на пол, подхватила увесистый томик с золотой надписью «М. Булгаков», ахнула:
– Но как? Где?
– Места надо знать, – сказал довольный Серега, наливая себе настойки.
К десяти часам, раз двести прогнав паровозик по новой игрушечной дороге, Костя уснул прямо на полу. Серега перенес его на кровать, выключил свет. По комнате забегали разноцветные блики от елочных фонариков. Втроем они сели за стол, выпили за уходящий год.
– Хороший был год, – сказал Серега.
– Кому как, – возразила Ленка, бросив косой взгляд на Марго.
Сразу после курантов и шампанского Серега пошел спать. Марго с Ленкой перемыли посуду, убрали в холодильник остатки салатов, сели за крошечный кухонный стол.
– Что делать будешь? – спросила Ленка.
– Жить, – пожала плечами Марго.
– Не жалеешь?
– Нет. Если с человеком, который рядом, нельзя поделиться самым важным, то зачем?
– Наверно, – вздохнула Ленка. –
