Женя, иврит, ненаписанная книга. Заткнуть дыру было нечем, не было в ней такого запаса. Глеб или Арнольд? Арнольд или Глеб? Неужели Глеба туда вызывали и он ей не сказал? Невозможно. Или возможно? Ведь она, она сама тоже ничего не сказала ему о повестке. Спрашивать страшно: если да, она никогда не сможет простить ему этого ответа, если нет, он никогда не сможет простить ей этого вопроса. Она бы на его месте не смогла.
Люськи на месте не было, вызвали в горком. Марго проскользнула в читальный зал и села за стойку, ощущая ее как последний бастион. Посетителей в библиотеке было мало. Семестр только начался, и студенты, главные читатели, еще наслаждались свободой. С трудом доработав до конца смены, она вышла в неожиданно морозный вечер, побрела по улице, преодолевая вдруг ставшее ощутимым сопротивление воздуха.
Когда-то давно, еще в институте, Ленка рассказала ей о болезни с красивым названием аллодиния. Человек выглядит абсолютно здоровым, но каждое прикосновение, даже такое слабое, едва ощутимое, как капли дождя или сильный порыв ветра, вызывает адскую боль. Тогда она пыталась представить себе, как это, и не смогла. Сегодня – смогла.
Домой она пошла самой длинной дорогой, по набережной. Было темно, тусклые фонари не прогоняли тьму, только немного разжижали ее. На другой стороне реки ярко горели окна в здании вокзала. Она остановилась и долго смотрела на золотую рябь на воде. Потом повернула назад, дошла до моста, перешла на ту сторону, добежала до большого желтого дома, взлетела на второй этаж и позвонила. Дверь открыла Берта Ароновна, несколько секунд они молча смотрели друг на друга, Марго открыла было рот, но Берта Ароновна опередила ее, крикнула: «Шварце ханэ!»[7] и захлопнула дверь.
Марго снова нажала на кнопку звонка, не дождавшись ответа забарабанила по двери кулаком. «Милицию вызову», – крикнула из-за двери Берта Ароновна, и Марго поняла – вызовет. Спустившись вниз, она вычислила, где окно комнаты Арнольда. Света в окне не было. Или Арика взяли, или его тоже вызывали и Берта Ароновна думает, что она, Марго, к этому как-то причастна. Но значит ли это, что о кассетах рассказал именно он?
Всю дорогу до дома она выстраивала сложные логические цепочки, но так ничего и не решила. Глеб сидел на кухне, что-то припаивал к непонятной штуковине, стоявшей на застеленном газетой столе.
– Где ты шлялась? – спросил он, не поднимая головы.
– Меня вызывали в КГБ, – сказала Марго.
Он дернулся, паяльник соскользнул и прижег вторую руку, которой он придерживал штуковину. Зашипев от боли, он бросил паяльник в стальную коробку, вскочил, подставил обожженную руку под кран, крикнул Марго:
– Допрыгалась? Допрыгалась?
Не может он так играть, подумала Марго. Или может? Не было сил спорить, даже просто отвечать не было сил. Она сбросила пальто и сапоги, заперлась в ванной, включила воду на полную мощь. Глеб что-то кричал под дверью, потом замолчал. Вода все текла, она все сидела. Потом разделась, залезла в ванну и задремала. Проснулась она уже под утро, от того, что стало холодно. Глеба дома не было. Она добралась до дивана, легла, накрылась с головой одеялом и снова провалилась в сон.
Спустя три дня они помирились, попросили друг у друга прощения. Марго обещала больше ивритом не заниматься, Глеб обещал больше на нее не давить, решили, что летом он не пойдет в свой ежегодный трехнедельный поход, а поедут они вместе к его родителям в Туапсе. Семейная их жизнь была сшита заново, отстирана и отглажена, но оба помнили о прорехе, и поделать с этим ничего было нельзя.
И все же до лета они держались. По выходным ходили в небольшие походы по окрестным лесам, по будням бегали в кино и театр, были друг к другу подчеркнуто внимательны. Ленка даже сказала, что у них второй медовый месяц.
II
Родителей Глеба Марго видела только раз – на свадьбе. Они приехали на три дня, привезли корзину персиков, абрикосов и огромных, никогда прежде Марго не виданных, желтых слив. Оба, и отец, и мать, были крупными, высокими и до черноты загорелыми. Отец, капитан первого ранга, всю жизнь служил на Северном флоте, а выйдя в отставку, поселился в Туапсе. «И тепло, и море», – объяснила мать. Глеб в Туапсе переезжать отказался, остался с бабушкой в Корачеве. С родителями он виделся раз в пару лет, заезжая к ним на несколько дней до или после очередного похода. Вспоминал о них редко, и пунктирную семейную корреспонденцию поддерживала Марго, отправляя открытки по праздникам и телеграммы в дни рождения.
Ехать к ним на три недели было страшновато, но отказаться она не могла, и в начале августа они с Глебом сели на прямой сибирский поезд дальнего следования, что останавливался на полчаса в Корачеве. Спустя сутки они вышли на привокзальную площадь напротив туапсинского вокзала и сели на лавочку в небольшом скверике, ожидая, пока подъедут родители. Глеб дремал, Марго разглядывала голубоватое здание с балконом над главным входом. На крыше балкона был еще один балкон, увенчанный четырьмя каменными конусами, и, рассматривая странную эту конструкцию, Марго не заметила, как подъехал зеленый «Жигуленок», из которого выскочила мать Глеба, огляделась, заметила их, отчаянно замахала рукой.
Ехали недолго, родители жили в самом центре.
– И в центре, и к морю близко, ногами ходим, – похвасталась мать. Заведя машину в железную ржавую будку-гараж, прятавшуюся в кустах возле дома, отец подхватил чемодан Марго и пошел к подъезду.
– Гараж так и не построили? – спросил Глеб.
– Расхотел отец, далеко больно строят нынче. Уж лучше так, зато под боком. Раз – и в машине.
Квартира была плотно заставлена мебелью, такой же высокой и тяжеловесной, как хозяева. В углу гостиной стояло пианино под плотным бархатным покрывалом.
– Это отец у нас балуется, – пояснила Галина Андреевна, заметив взгляд Марго.
Поселили их с Глебом в отцовском кабинете. Марго едва успела принять душ, как позвали к обеду. За обедом, сытным и обильным, сидели долго. Говорила большей частью мать, расспрашивала, чем занимается Марго, как у Глеба дела на работе, что нового в Корачеве, откуда она была родом.
После обеда Марго мыла посуду, а мать раскладывала по баночкам остатки разнообразных кушаний. Обе молчали, и Марго уже начала надеяться, что все будет не так плохо, как ей представлялось, когда Галина Андреевна спросила:
– Вы чего детишек не заводите? Тебе тридцать, ему тридцать два уже, не молоденькие, погуляли, пора заводить.
– Да, конечно, – согласилась Марго, заранее решившая ни
