на улице Красной, носивший в народе прозвище «трилобник» из-за трех каменных профилей на фасаде. Предъявив дежурному повестку, поднялась на второй этаж, прошла в конец длинного узкого коридора. Пол был паркетный, но ни одна паркетина не скрипнула под ее шагами, Подойдя к кабинету № 21, она остановилась в нерешительности, тут же распахнулась дверь, и высокий широкоплечий человек в сером в елочку костюме спросил: «Бородина Маргарита Алексеевна?» Марго кивнула, достала из сумки носовой платок, сжала в потной ладони. Он махнул рукой, приглашая в кабинет, аккуратно прикрыл за ней дверь. В кабинете на краю стола сидел еще один человек, плотный, коренастый, очень коротко – ежиком – стриженный. Он улыбался, это было совершенно непохоже на то, что она представляла себе всю ночь, и Марго растерялась.
Высокий сел за стол, представился: «Опанасенко Андрей Васильевич», открыл картонную серую папку, полистал лежащие в ней бумаги и спросил, знает ли Марго некоего Слуцкого Леонида Исааковича. Марго честно ответила, что не знает.
– Давайте не будем играть в эти игры, – ласково сказал высокий, и коренастый согласно кивнул со своего насеста.
– Но я его действительно не знаю, – удивилась Марго.
– Кто же тогда учил вас древнееврейскому языку?
Леня!
– Я знала его как Леню, без фамилии, – сглотнув, сказала Марго.
– Леня без фамилии, – ехидно повторил высокий. – И чему же учил вас этот бесфамильный Леня?
– Как вы и сказали – ивриту. Древнееврейскому языку.
– Для чего вам, советскому человеку, русской женщине, древнееврейский язык?
Странно, что они не знают, подумала Марго. Но не знают, так не знают, от нее не узнают точно.
– Мне это нужно для новой книги, я писатель.
– Вы собираетесь писать на древнееврейском? – поразился высокий.
– Ну что вы, нет, конечно. Но один из моих главных героев – бывший раввин. Древнееврейский – это его мир, и я обязана его понять.
– О чем книга? – спросил коренастый.
– Она продолжает тему моей первой повести, – ответила Марго и сама поразилась гладкости и легкости лжи. – О белорусской деревне, сожженной фашистами. Со всеми ее жителями. Только этому раввину и двум детям удалось спастись.
– И для этого нужно изучать древнееврейский?
– Как можно убедительно рассказать о человеке, придумать ему биографию и характер, если ты не понимаешь мира, в котором он жил, языка, на котором он говорил?
– Ну хорошо, предположим. Но зачем тогда вы слушали израильскую радиостанцию и даже записывали ее передачи на кассеты?
Только два человека на свете знали об этих кассетах, только два: Глеб и Арнольд. Ей сделалось нехорошо, но оба – высокий и коренастый – внимательно смотрели на нее, надо было отвечать, чем быстрее, тем лучше. Сжав в кулаке мокрый от пота платочек, она сказала:
– Если я не знаю, как язык звучит… Вот представьте, вы идете на рынок у нас в Корачеве, или где-нибудь в Одессе, или в Ташкенте. Совершенно по-другому звучит, ведь правда? Но надо знать – как.
Опанасенко и коренастый переглянулись.
– И уезжать вы не собираетесь? По еврейской линии? – спросил коренастый.
– Не собираюсь, – сказала Марго и хотела добавить «по какой еврейской линии?», но решила судьбу не испытывать. Ей было плохо, физически плохо, голова шла кругом, подташнивало, сердце колотилось так сильно, что трудно было дышать.
Опанасенко полистал бумаги в папке, сказал:
– Очень убедительно вы все объяснили, Маргарита Алексеевна. Одна только неувязочка. Зачем вы решили продолжать занятия, когда Слуцкий уехал? Полгода вам не хватило, чтобы понять?
– Когда я берусь что-то делать, я всегда довожу до конца, – сказала Марго. – Если уж я потратила полгода, чтобы выучить что-то, то я готова потратить еще полгода, чтобы выучить как следует.
– И что потом? – быстро спросил коренастый.
– Потом начну учить идиш, – сказала Марго. – Это тоже важно. Потом я бы хотела выучить вьетнамский. И венгерский. Финно-угорская группа языков, совсем другая грамматика и фонетика.
– Да вы просто полиглот, Маргарита Алексеевна, – засмеялся высокий и снова переглянулся с коренастым.
– Можно у вас попросить стакан воды? – не выдержала Марго.
– Конечно, конечно, – всполошился коренастый, спрыгнул со стола, налил воды из графина, стоявшего на большом железном сейфе в углу, протянул стакан Марго.
– Ваши приятели, с которыми вы у Слуцкого учились, тоже все такие полиглоты? – спросил Опанасенко.
– Не знаю. Мы только учились вместе и ни о чем другом не разговаривали.
– Ни о чем ни о чем?
Марго пожала плечами.
– Яков Брюкнер и Евгения Гохберг – ваши давние знакомые. С ними вы тоже ни о чем, кроме языка, не разговариваете?
– Женя помогала мне ухаживать за больной матерью. В знак благодарности я разрешаю ей жить в моей квартире во время сессии, когда она готовится к экзаменам. Яша – ее сокурсник, они готовятся вместе.
– Вы не ответили на мой вопрос.
– Мы разговариваем на бытовые темы. Покупки, рецепты кулинарные, мода. Политика ни ее, ни меня не интересует.
– Но именно Гохберг привела вас к Слуцкому.
– Я сказала, что хотела бы знать иврит, это помогло бы мне в процессе написания книги. Женя сказала, что она учит язык.
– С какой целью?
– Она не говорила, а я не спрашивала.
Помолчали.
– Маргарита Алексеевна, – вкрадчиво произнес коренастый. – Как писатель вы наверняка человек очень наблюдательный. Если бы вы время от времени делились с нами своими наблюдениями, мы бы тоже могли вам посодействовать.
– Посодействовать как? – не глядя на него, поинтересовалась Марго.
– В вашей писательской карьере, например.
– Боюсь, что не получится.
– Почему?
– Я человек нервный, эмоциональный, несдержанный. Непременно где-нибудь проболтаюсь. И не бываю я в таких кругах, меня только язык интересует, а от остального увольте.
– Мы ведь можем не только посодействовать, но и помешать, – все так же вкрадчиво сказал коренастый.
– Рада бы вам помочь, но не могу. Я себя знаю и на эту роль не гожусь.
– Хотелось бы эту вашу новую книгу полистать, – сказал вдруг Опанасенко. – Так вы увлекательно о ней рассказываете.
– Я никому и никогда не показываю своих черновиков.
– Прямо-таки никому и никогда? А если мы попросим?
– Даже если вы попросите. Вы позволите посторонним людям трогать вашу беременную жену за живот?
Несколько секунд Опанасенко смотрел на нее в изумлении, потом захохотал, хлопая себя по бокам.
Выйдя из здания, Марго удивилась, что все еще светло, глянула на часы: прошло всего сорок пять минут. Этого не могло быть, и она остановила прохожего, спросила, который час.
– Без четверти двенадцать, – бросил он на ходу.
Она поплелась на работу. Ей казалось, что два этих человека, коренастый и высокий, просверлили в ней дыру и теперь в эту дыру улетало все самое ей дорогое: Глеб,
