клоун. Красные точки на его щеках уехали к ушам, и Марго поняла, что он улыбается, не клоунской, нарисованной, а настоящей улыбкой.
Она вздохнула. Чем больше она узнавала об этой странной жизни, в которой все было другое – другой язык, другие праздники, другой календарь, – тем меньше ее понимала и тем сильнее хотела понять.
– А история эта когда случилась?
– Какая история?
– Ну, Пурим, Эстер, Ахашверош?
Он посмотрел на нее с веселым изумлением, сказал:
– Глубоко вы копаете. Не могу точно сказать, слишком пьян. Ахашверош – это Артаксеркс, кажется. Две тысячи лет с хвостиком.
– А почему надо напиваться?
– Не напиваться, а пить и радоваться. Пурим – это праздник победы добра. Один усатый товарищ тоже умер в Пурим, кстати.
– Откуда вы все это знаете?
– Отовсюду, – пожал он плечами, вставая. – Дедушки, бабушки, родители, книжки.
«Какие книжки?» – хотела спросить Марго, но он уже ушел.
Заиграла музыка, люди поднимались с пола, становились в круг. Марго тоже втащили, заставили выпить еще одну кружку плодово-ягодного, прицепили в хвост человеческой змеи, что вертелась пестрым быстрым кольцом по комнате. Что-то распахнулось в ней, раскрылось, словно щелкнул какой-то замок, и люди вокруг уже не казались чужими, и песня была понятной, такие простые слова: «гадоль» – большой, «йеладим» – дети, она знала их все и подпевала магнитофону. И праздник был настоящий, древний, не просто назначенный кем-то день армии, или женщины, или труда. Она сбросила каблуки, распустила волосы и ведьмой понеслась по кругу в бешеном танце, забросив руки на плечи соседям и чувствуя их руки на своих плечах. Остаток вечера прошел в пестром тумане. Из тумана иногда выныривали люди, что-то говорили ей, она что-то отвечала, все смеялись, пили, ели треугольные печенья, которые никак не кончались, и танцевали, танцевали, танцевали.
Домой она возвращалась с Инной. Ночью подморозило, на холоде обе быстро протрезвели, шли молча. Инна шагала быстро, Марго едва поспевала за ней. Вдруг Инна остановилась, спросила:
– Ты в Бога веришь?
– Не знаю, – растерялась Марго. – Скорее нет.
– Я тоже не верю. А в Израиле все верят.
– Ну не все уж, наверно.
– Большинство. Как я буду там жить?
– Так не уезжай.
Инна не ответила, они долго шли молча, но когда дошли до города, когда показались трамвайные рельсы и фонари встали ровным четким пунктиром, Инна заговорила:
– В пятом классе мы в музей природы ходили, на экскурсию. Я тогда маленькая была, ниже всех в классе. Пришли в отдел, где чучела, слоны там, тигры, обезьяны, самое интересное, а девчонки встали стеной, меня не пускают, мне не видно ничего. Ну, я в сторону отошла, подруга моя со мной отошла, так учительница нас обратно привела. Я ей сказала, что мне не видно, а одна девочка говорит: «А что тебе видеть, вы, евреи, и так как обезьяны, волосатые, кривоногие и всюду лезете». И все как засмеются.
– А учительница что?
– Сделала вид, что не слышала.
– Может быть, и в самом деле не слышала. И потом, дураки всегда есть.
– Дураки? Не-е-е-т, они не дураки. Да если б и дураки. Я тебе еще расскажу. В шестнадцать лет с братом и родителями в Крыму отдыхала. Там мальчик был местный, на велосипеде очень красиво ездил, всякие штуки классные выделывал. Я все смотрела, смотрела и влюбилась. Он мне записку через брата передал. Начали мы встречаться, на пляже, в парке, на велосипеде он меня катал, за руки держались. Первая любовь, понимаешь, лето, море. Трепет, романтика. А потом он пришел и говорит: «Правда, что твоя фамилия Голдблат?» Да говорю, правда. Он говорит: «Мама запретила мне с тобой дружить, извини». И убежал. Плакал, когда бежал, я видела. Тоже дурак?
– Трус.
– Эта дура, тот трус. Хорошо рассуждаешь. Только жизнь сложнее. У меня медаль была золотая, первое место на олимпиаде по биологии, но меня три года в медицинском срезáли. Санитаркой в больнице отработала, с третьего раза поступила, по большому блату плюс трудовой стаж три года. Но я не об этом даже. Я участковым педиатром работаю. У меня на участке в прошлом году эпидемия дифтерии началась. Частный сектор, Заозерники, черт знает кто привез, откуда, полно народу заразилось. Я начальнице поликлиники говорю, мол, эпидемическая опасность, а она мне говорит: давай справляться своими силами. Если заявим эпидемию, у всех будут неприятности. У тебя в первую очередь, участок же твой. Я ей кричу: да вы что, это же дифтерия, сегодня на участке пять случаев, а завтра уже двадцать пять будет. Если вы не объявите, говорю, я сама на санэпидстанцию пойду. А она на меня смотрит так печально, красивая такая русская женщина, и говорит: «Ну скажи мне, Голдблат, почему это вам всегда больше всех нужно? Ничему вас жизнь не учит». Она кто?
Марго промолчала. Подъехал трамвай, они вошли в пустой вагон, сели на холодные сиденья. Окна были сплошь разрисованы инеем, и Марго вспомнила, как Борька объяснял ей, что чем грязнее и поцарапанней стекло, тем красивее на нем иней. Праздничное настроение улетучилось, было холодно и грустно, и хотелось спрятаться под одеяло с хорошей книгой и жить там всегда. Приближалась ее остановка, она встала, Инна ухватила ее за рукав:
– Анекдот тебе расскажу, слушай. Приходит мальчик заплаканный из садика и жалуется: меня назвали «жидовская морда». Мама ему велит: привыкай! Ты в садике будешь «жидовская морда», в школе, в институте, даже в аспирантуре будешь «жидовская морда». А вот когда получишь Нобелевскую премию, станешь великим русским ученым.
Она засмеялась сухим резким смехом. Марго дернула плечом.
– Не смешно? – спросила Инна. – Мне тоже не смешно. Потому что до Нобелевской премии не все дотягивают.
– Но можно же противостоять, – вспомнив Борьку, после паузы сказала Марго.
– Ну да, ну да. Достоинство защищать, в суд подавать в товарищеский, морду бить. Но бить морду придется всей стране почти. Или уезжать.
– У тебя есть вызов?
– Женя обещала прислать. Женю Брюкнер знаешь?
– Знаю. Мне тоже обещала, – обрадовалась Марго.
Она хотела попросить у Инны телефон и адрес, но следующая остановка была ее, сонный водитель сердился, что она застряла на подножке, и она спрыгнула в предутренний мороз, поежилась и поплелась домой, надеясь, что всегда можно связаться через Илью.
После Пурима все завертелось бешеной белкой. То ли Илья был более активен, чем Женя, то ли Марго заслужила чье-то доверие, то ли просто многие уехали и еврейская эта компания скукожилась донельзя, но теперь она ходила куда-нибудь каждые выходные. Концерты со шляпой, в которую все кидали трешки, пятерки, десятки на помощь
