ведь была такой паскудой в Оцу, пока служила Аяшике! Я ловила тех бедных девчонок, подслушивала, науськивала, доносила. Хотела быть хорошей слугой – ведь что мне еще оставалось? А потом появились вы. Я решила, что искуплю проступки, если стану служить Хицу, ведь он принесет мир! Но оказалось, что по сравнению с Хицу Аяшике – всеблагой Гаркан. А я теперь помогаю демону убивать, убивать, убивать!
– Я тоже думал, что он поможет мне. Я и был-то никем, а на Острове стал уродом и изгоем. Я любил Хицу, как ты – Аяшике, но этого человека больше нет… Но я верю, что есть судьба лучше для нас обоих, Игу.
– Это ты в своей книге прочитал? – рассмеялась Игураси. – А что мы можем? Мы всегда будем в чьей-то тени, мы и есть тень…
– Аяшике тоже был тенью.
– И куда это его привело?
– Не знаю. Но он смог. И мы сможем!
Биру в запале вскочил на ноги. Она смотрела на него, словно видела впервые – так, наверное, и было. Никто на этом Острове не знал еще настоящего Гонзу Стракатого, никто не знал, о чем кричит его душа, какой огонь он тушит внутри себя.
– Ты уходишь, – догадалась вдруг Игураси.
Биру упал на колени и схватил ее руки:
– К ёкаю Хицу, Аяшике, всех! Пойдем со мной!
– Куда?
– Куда скажешь. Хочешь, вернемся в Укири. Или поплывем в Буракади-О или любую другую страну! Уберемся подальше отсюда!
– Биру…
Напрасно он боялся: в ее взгляде не было разочарования или упрека. Игураси смотрела спокойно, с нежностью, устало улыбаясь, как смотрела разве что на Иноуэ. Молчание затягивалось, солнце опускалось все ниже, но Биру не торопил ее: они впервые увидели друг друга настоящими, и тот, кто прошел все круги ада, мог провести вечность, глядя на ту, что прожила пять жизней. Но в сердце Биру по-прежнему гнездилась боль от осознания, что всего миг, и с ее мягким «нет» исчезнет солнце.
– Когда ты уезжаешь?
Биру не сразу понял, что слышит это наяву.
– Перед рассветом.
– Где встретимся?
Он переворошил свои вещи полсотни раз, убедился, что конь снаряжен и накормлен, даже вымылся, чтобы не смущать ее своим запахом, пока она будет ехать, прижавшись сзади, – и все равно обнаружил, что прошел всего лишь час с их встречи, даже полночь еще не наступила. Биру должен был хотя бы немного поспать: завтра им нужно как можно дальше уехать от поля боя, а потом гнать к лоскуту Изнанки. Разбив Нагару, укирийцы и Тонбо Эгири вряд ли будут мешкать и пойдут в глубь Земель Раздора, а Борживой наверняка уже бежит к своему судну, подобрав юбки.
Биру заставил себя улечься. Его жрали бесчисленные тревоги: что, если Игураси не дадут улизнуть; что, если она сдаст его Хицу; что, если Укири ночью нападет первой…
Вдруг завесы палатки качнулись, и за ними показался человек. Неужели самый его нелепый страх сбывается? Рука нащупала кинжал, припрятанный рядом с постелью, но тут гостья – хрупкая, маленькая – замахала руками.
Зачем Игураси пришла? Разве они не условились встретиться на рассвете? А если ее поймают? Вопросы не успели прозвучать: Игураси прижала к губам палец. Оказавшись совсем рядом, она дотронулась до его запястья, прося выпустить кинжал. От прикосновения кожа вздыбилась мурашками, но то, что произошло дальше, словно бросило тело в костер. Вторая рука Игураси легла ему на грудь и надавила, заставляя лечь на спину. На своих ляжках он ощутил тяжесть и тепло – она уселась сверху, сдавила бедрами и приникла к его губам.
Биру пытался дозваться самого себя, но думать было сложно, словно его огрели дубиной по голове. Он был пуст, туп и счастлив; вспышки недоумения и стыда гасли, едва возникнув; желание, которое тлело в нем так давно и безнадежно, лишь разгоралось. Поцелуй Игураси был неумелым и робким, словно и она не понимала, что делает. Он помог ей, коснувшись ее языка своим. Затем обнял, сжал крепче и сквозь наслаждение лишь молился о том, чтобы его лапищи не сломали ненароком ее хрупкое тело. Не отрываясь от его губ, Игураси снимала с него одежду. Биру не решался сделать то же, пока она сама не положила его ладони под свое нижнее кимоно, прямо на грудь, – и разум Биру нашел вдруг объяснение. Это все сон, а значит, он может делать все, что пожелает.
Но даже во сне он не стал бы делать того, что не понравилось бы ей. Ему хотелось убедить Игураси, что он – не тупое чудовище, каким все его видят, и ни за что в жизни не причинит ей вреда. Биру знал многих женщин и потому мог сказать, что Игураси не знала многих мужчин – точнее, он был почти уверен, что стал ее первым. Когда томление стало невыносимо, он положил ее на спину, бережно, словно она была сделана из тончайшего фарфора. Глаза уже привыкли к темноте – а может, его глазам больше не нужен был свет, чтобы видеть, – и он ясно рассмотрел в лице Игураси нетерпение. Но все же спросил:
– Ты уверена?
Игураси кивнула.
Соитие отличалось от всех предыдущих – и не только потому, что он впервые по-настоящему следил за тем, как чувствует себя девушка, не потому, что готов был в любой миг остановиться. Впервые он спал с кем-то, кто был ему небезразличен, – но все же не решался назвать это любовью, потому что в слове чувствовалась тяжесть. Игураси не останавливала его, наоборот, подгоняла, сжираемая тем же жаром.
Бред сна захватывал разум, не встречая сопротивления: Биру чудилось, что между ним и Игураси продолжается разговор о том, что они больше не слуги. О том, что они, огромный бледный чужак и крошечная сиротка, похожи как две капли воды. Трудно было решить, чей путь ужаснее. Она теряла близких едва обретая их, как и он. Пока Биру разрывался между Бракадией и Гирадой, Игураси металась между мужским и женским, и оба знали, что они навсегда разрезаны надвое. Для них обоих Хицу был тем, кто мог в один прекрасный день склеить эти части, однако и сам Хицу оказался разрезанным.
Но пришла эта страшная и прекрасная ночь перед новым рассветом. Никому не нужные, никем не понятые, не знавшие, куда им идти, бросавшие свои жизни под ноги другим – их печальное сходство превратилось в нить, нить стала коконом, кокон спрятал два сердца от безумного мира.
«Я нашел тебя».
«Я нашла тебя».
«В этом аду».
«В пятой жизни».
