первые ряды протиснулись военачальники. Вряд ли все они поняли, как Биру, почему Хицу решил убить шиноби, а не допрашивать: он не хотел, чтобы все услышали имя Тонбо Эгири. Потеря Фоэ была тяжелым ударом; предательство Тонбо Эгири меняло все.
А может, с пленником расправился онрё, оказавшийся сильнее разума. Хицу осматривал собравшихся с вызовом, гадая, решится ли кто-нибудь оспорить его решение. Смельчаков не нашлось. Из толпы вышла маленькая женщина с лицом, перекошенным страданием, и опустилась на колени перед Фоэ. То была Фирэ – такая же ценная для Гирады, как Фоэ, и теперь такая же бесполезная, как его труп.
Глядя, как она захлебывается рыданиями над телом брата, Хицу не сдержал жестокой усмешки. Онрё возликовал, увидев мертвым того, кого так сильно ненавидел. Онрё было плевать на замысел Нагары, на войско, на исход завтрашнего боя. Онрё питался яростью и местью. Месть свершилась. Онрё пировал.
Игураси протянула Хицу руку:
– Пойдем, прошу.
Биру ощутил, как напрягаются мышцы: казалось, еще немного – и Хицу ударит Игураси. Но этого не случилось. Хицу обвел взглядом толпу.
– Враг не остановится ни перед чем. Укири снова бьет Гираду в спину, как делала всегда. Вы понимаете, как важен завтрашний день?
– Да! – отозвалась толпа нестройно. Хицу поднял оторванную руку убийцы над собой. Кровь капала на его лицо, пока он кричал:
– Вы сделаете все, что в ваших силах, чтобы закончить Бойню?
– Да!
– Райко!
– Цуда!
– Сураноо!
– Райко! Цуда! Сураноо!!!
Мысль была безумна, но Биру теперь был уверен: это он призвал проклятие. Он, говоривший о победе на языке, который не принадлежал этой земле. Он, переставший верить в Хицу.
Биру не знал и не хотел знать, как Нагара объяснил то, что часть войска, на которую они надеялись больше всего, выступит завтра против них. Он не пытался прислушиваться к разговорам, не следил за сборами, не произнес ни слова с тех пор, как увидел своего друга – единственного в этом проклятом краю – в шкуре самого Сатаны. В суматохе до него никому не было дела, и Биру воспользовался этим. Мешок с флягой, одеждой, пропускной грамотой, небольшим запасом еды и «Божественной комедией» ждал в его палатке. Верхом он быстро и легко доберется до порта Хакато, где пришвартован «Черный лебедь» – судно Элиаша Борживоя, а самого Борживоя тоже не придется ждать долго – Биру был уверен, что барон даст деру, узнав о предательстве Тонбо Эгири. Важно было добраться до судна быстрее него, и это Биру сумеет сделать, если пересечет один из лоскутов Изнанки. У Борживоя печати нет, поэтому ему Изнанку придется объезжать.
Биру не ощущал ни сомнения, ни стыда: все, что он испытывал к Гираде, к Хицу, к этим тринадцати годам иссохло и рассыпалось в прах. Ночью Биру выберется из этого круга ада и окажется в следующем. Ему вдруг вспомнилось, как удивилась Игураси, узнав, что бракадицы не перерождаются после смерти. Сердце заныло, и так тяжело и больно, что Биру пришлось опуститься на землю. Призрак Игураси возник неподалеку, и с ее появлением шип печали вонзился в грудь глубже. «Представить, что жизни больше не будет… – спрашивала она в Храме, когда он пришел извиниться. – Разве не ужасно?»
Игураси, привидевшаяся ему, была совсем как настоящая – сидела на камне и смотрела на закат. Биру понял наконец, что она ему не мерещится. Но стоит ему подняться, она либо убежит, либо накричит – вот какой будет их последняя встреча. И все же он не может уйти, не попытавшись рассказать ей о странном чувстве, возникавшем в груди, когда Игураси была рядом. Пусть она высмеет его – плевать. С Честмиром он не успел попрощаться, и не было ни дня, когда он об этом не горевал.
Биру подошел к Игураси, стараясь не спугнуть. Та не вскочила, не закричала и даже, кажется, не удивилась. Он не помнил, когда они в последний раз оставались вместе – наверное, еще в походе к Шаэ Рю. Минула, казалось, целая жизнь. За эту жизнь Игураси выросла. Теперь даже такой болван, как Биру, не назвал бы ее оборванкой или мальчишкой. И дело было не в отросших волосах, не в наряде, не в свете закатного солнца, сглаживающего черты. Это была красота бабочки, пережившей ночную бурю, чтобы встретить свой последний рассвет, – мимолетная и вечная, хрупкая и нерушимая.
Игураси мяла письмо. Она положила его в рукав, когда Биру приблизился, и постаралась прикрыть предплечья. Биру поймал ее руку. Солнце обливало мир оранжевой краской, но ему не привиделось:
– Это он сделал?
Не так Биру хотел начать разговор. Игураси спрятала синяки.
– Я хотела усмирить онрё. А он не хотел.
– Онрё сейчас… там?
Игураси покачала головой:
– Хицу опомнился, когда понял, что мне больно. А еще ему нужно было идти к Нагаре, и он дал запечатать онрё. Это было непросто.
Она говорила хрипло – должно быть, пела сутру так громко, что сорвала горло. Биру сел на камень рядом, боясь, что, если останется стоять, ноги сами понесут его к Хицу.
– А ты откуда знаешь про онрё? – спросила Игураси.
– Мне рассказал Соба в Одэ. Я там только и делал, что мотался от Нагары к послам, но однажды Соба нашел меня и заставил выслушать эту историю.
– Но ты ведь догадывался?
– Да я даже не знал, что такое онрё! Когда он рассказал, я не поверил и послал его к ёкаям. Когда мы виделись с Хицу, я смотрел на него и думал, что Соба бредит. Правда, меня терзало, как легко Хицу согласился начать новую бойню. Он ведь клялся, что не допустит. Я не желал верить, пока Соба не выступил против него и не убил себя… и пока не узнал, что ты для него делаешь, почему ты теперь… с ним…
– Я не с ним! – вспыхнула Игураси. Даже солнце не сумело скрыть румянца на ее щеках. – Это не то, что ты думаешь! Соба сказал, что только мы можем помочь ему. Я думала, что запечатаю онрё навсегда, и мы все сбежим от Нагары, и никакой бойни не случится без Хицу! Но у меня не получилось! А я так старалась!..
Игураси, размахивала руками, кривлялась, ерзала на камне, рискуя с него свалиться, и как бы ни было печально то, о чем она говорила, Биру не сдержал улыбки: на миг она стала прежней Игураси, и ему даже не было важно, что она говорит, – пусть только говорит подольше.
– Я думала, он сделает меня лучше. – Она шмыгнула носом. – Я
