что еще можно сделать, – спасти хотя бы ее, а после принять позор.
У кромки леса Биру остановился, закричал, насколько хватило дыхания, принялся молотить кулаками ствол сосны, чувствуя, как разбиваются костяшки.
Я. Она. Мы…
Та ночь не была сном, но впереди ждал только ужас наяву.
Из заметок путешественника Гонзы Стракатого:
«Принято считать, что основные силы любого даймё – преданные самураи. Но разве видел кто войско, состоящих целиком из благородных рыцарей? Об этом не слагают легенд, но в битвах сходятся асигару – крестьяне, а также наемники низкого происхождения, которых к господину не привязывает ни честь, ни память. Тот, кто готов вооружать и обучать асигару, получит расположение богов войны. А тот, кто повернется к своему наемнику спиной, прольет слезы и кровь…»
Глава 25. Долг и судьба
– Озеро дремлет.
Молчит в снегу сакура.
Только вепрь не спит.
Приветствие Нагары было подлостью: Аяшике-Манехиро никогда не славился умением складывать строки. В то же время легкий тон, которым Нагара произнес хайку, обнадеживал: значит, Аяшике не врали, что даймё хочет по-дружески побеседовать со старым знакомым. Зная, что Нагару не победить в красноречии, Аяшике исторг из себя следующее:
– Весенний ветер
Тучи пришел разогнать.
Улыбка друга.
Губы Нагары растянулись. Аяшике начал притворно сокрушаться:
– Нагара-сама, вам не стоило и рта раскрывать, чтобы победить меня. Только червь без ушей и глаз не знает, что вы – великий поэт Гирады, а я сочиняю стихи лучше, чем разве что тот самый червь!
– Неправда, – возразил Нагара. – Неплохо вышло.
– Чушь! Ведь я знаю вас не первый день. Не снисходите до лжи ради меня. Эти строки глупы, я желаю, чтобы они вылетели из вашей головы как можно скорее.
Аяшике рассчитал верно: с каждым его словом улыбка Нагары становилась все шире. Он не сказал ничего резкого или оскорбительного, но никто не позволил бы себе подобных ужимок, если только не хотел лишиться головы, – никто, кроме уже ставшего в глазах даймё посмешищем. Как, должно быть, скучно жить среди тех, кто боится даже шутить с тобой!
– Строки хороши! – упрямо повторил Нагара. – Говорят, твои руки вспомнили, как держать меч. Вот и поэзия возвращается. Манехиро почти проснулся.
– Но шутить за чашечкой саке у меня все же получается лучше.
– А зачем шутить за чашечкой саке?
– Если мужчины не пьют саке и не смеются, значит, пришла несчастливая пора.
– Кто тебе сказал, что человек должен быть счастлив?
Нагара поднялся на ноги, чтобы любоваться спящим садом. Аяшике вскочил следом, гадая, ждет ли собеседник ответа. Нагара ответил сам:
– Счастье – это болото, в котором хочется остаться навсегда, утонуть, забыв о тропе, по которой шел.
– Я думал, – осторожно сказал Аяшике, приближаясь к нему, – что счастье подсказывает, что ты как раз на тропе. Это отчаяние тянет на дно, а желание обрести счастье помогает оттолкнуться от дна.
– Значит, стремление к счастью заставило тебя предать Гираду?
Когда даймё снова повернулся к нему, Аяшике вспомнил, что в жилах Хицу, Кадзуро и Нагары текла одна кровь. О, как он надеялся, что после смерти Кадзуро больше не увидит этого взгляда, острого, как сияющая катана!
– Сначала Манехиро позволил господину умереть. – Каждое слово Нагары било точно плетью. – Потом он едва не опозорил сёгуна перед всеми его союзниками. Потом – я в это не верю, но верят другие, – он убил жену своего господина. А потом, потеряв память, он предал свою страну, начав служить ее врагам. Шпионы Тонбо Эгири, которых ты ловил, не ценны, но ты рассказал укирийцам все, что знал о Гираде. Неужели ничто в тебе не дрогнуло, когда ты вываливал им наши тайны? Не чувствовал, как превращаешься в укирийскую свинью?
– Я ничего не помнил, Нагара-сама.
– То, что ты ничего не помнил, знаешь только ты. Проверить это невозможно. И от ответственности тебя это не избавляет.
Поистине, Нагара – удивительный человек, думал потрясенный Аяшике. Даже никто из Шогу не высказал подобного обвинения! И почему только теперь даймё зачитал Аяшике смертный приговор? Зачем во всеуслышанье признал Манехиро, зная, что думают подданные?
Нагара вышел в сад, и его ступни разрушили тонкое снежное полотно. Зима отступит уже совсем скоро, за ней придет кровавая весна: в Синем Замке намерения Нагары не были тайной.
– Красное на белом. Не так, как предписано, но красиво, – сказал Нагара. – Удивительно, что ты не сделал этого сам, когда вспомнил все и понял, что натворил.
Нагара не был прав, но он не мог знать, что Аяшике не раз думал о сэппуку с тех пор, как вспомнил, чем закончился его поход к Шаэ Рю. Проснувшись, Манехиро, мечтавший о смерти, стал шептать: «Ты, овладевший моим телом, – давай же! Мы не сможем нести этот позор; мы заслуживаем смерти больше, чем кто-либо на этой земле!» В чем-то он был прав: у Аяшике не осталось надежд на спокойное будущее. Его сосуществование с Манехиро противоречило законам богов. Стать одним целым они не смогут, уступать никто из них не хочет… Но все это время выигрывал Аяшике с его жаждой жизни, пока судьба не привела его в зимний сад Цуда Нагары.
Аяшике устало опустился на колени прямо в снег, вытянул из-за пояса танто и положил перед собой.
– А моя последняя воля?
– Твое имущество получит Игураси.
– А мое последнее хайку?
– Ты говорил, что не силен в поэзии.
– А мой кайсяку?
– Тебе оказана великая честь. – Нагара вытащил катану из ножен.
Аяшике распахнул кимоно на животе, как всегда удивившись своему дряблому сдувшемуся брюху, вытащил танто и отбросил ножны. Слева легла длинная тонкая тень от занесенной катаны Нагары: даймё встал сбоку от него. Аяшике вытянул руки, направляя острие в живот, и закрыл глаза.
«Это не мое тело. Убей это тело!» – раздалось в голове, и Аяшике едва не прыснул. Любимый упрек Демона – единственное, что отравляло те счастливые десять лет, – показался невыносимо смешным. «Не твое», – согласился он и резко согнул локти.
Руки остановились, едва острие коснулось кожи. Аяшике крякнул, снова нанес «удар», и снова остановился, и еще раз, и еще…
– О, простите меня, ничтожного, Нагара-сама! – воскликнул Аяшике. – Этот танто не хочет меня убивать! Он не может проткнуть мою тушу! Дайте мне другой, умоляю!
Аяшике отбросил танто и схватил Нагару за кимоно. Лицо невозмутимого даймё перекосило сначало изумление, а затем веселье. Нагара оттолкнул Аяшике и
