это был «Мусбраггер», — потом шлепнулись о палубу и остановились. «Вытащить раненых и затащить их внутрь», — это все, о чем я мог думать, пока пытался выпрыгнуть. С тех пор, как мы покинули Барбадос, я сидел с согнутой под себя левой ногой, не в силах пошевелиться. Нога онемела и затекла, но я этого не знал, и когда попытался выпрыгнуть из вертолета, она подкосилась подо мной, и я рухнул на палубу. Перекатившись и осмотрев ногу на предмет неизвестной раны, я с радостью обнаружил, что ее нет.
Я пытался подняться на ноги, чтобы помочь членам экипажа корабля, которые вытаскивали раненых из «птички», но тут мне помог член экипажа, руководивший посадочной площадкой, который спросил с шокированным выражением лица:
— Ты в порядке, приятель?
— Да, я в порядке, — крикнул я, перекрикивая рев вертолета. — Моя нога онемела, вот и все.
— У тебя лицо и голова в крови! — закричал он в ответ.
Я провел рукой по черепу и лицу и отдернул ее — все было в крови. Потом до меня дошло — это не моя, это была кровь раненого штурмана, сидевшего прямо передо мной в вертолете.
— Это не моя, — ответил я.
— Хорошо, — закивал он мне в ответ. — А теперь помоги мне заставить летчика улететь отсюда, пока мы не столкнули его за борт.
— Почему? — крикнул я через рев вертолета.
— Потому что он настолько дырявый, что когда вы заходили на посадку, я мог видеть сквозь него. Топливо и гидравлическая жидкость в него льется, как из решета. Это угроза безопасности корабля.
— Это твоя проблема, — ответил я, прихрамывая, чтобы помочь раненым. Но это была крепкая «птичка». Она летала и сражалась весь оставшийся день.
Всех нуждавшихся в медицинской помощи мы затащили в небольшой отсек перед вертолетной площадкой. Внутри, на его палубе вповалку лежали раненые с первого и второго вертолета, в воздухе чувствовался медный привкус крови. Смайли был спецназовцем-медиком, и уже работал с санитарами ВМС и судовым врачом. Я помог поставить капельницы, а затем переместился поближе, чтобы переговорить с ребятами.
Я посидел с Дэном перед тем, как прибыл вертолет, чтобы доставить его в операционную на госпитальном судне «Иводзима». Он был серым, сидел с расширенными от потери крови и вызванного этим шока глазами. Но как раз перед тем, как его отнесли в вертолет, снизу прибежал Смайли с кислородным баллоном, надел ему на лицо маску и дал кислород. Через несколько секунд бледность смерти покинула его лицо, а размер зрачков начал уменьшаться.
Потом я переключился на разговор с одним из наших радистов, который скрипел зубами и ругался от боли. Он был дважды ранен в бедро, почти в одно и то же место. Когда в него попал первая пуля, он прижал руку к ране — как раз вовремя, чтобы вторая пуля оторвала кончики двух пальцев. Теперь радист лежал на животе с разорванной на куски задней частью правого бедра. Я спросил его, как он себя чувствует, и он ответил, что нога его не сильно беспокоит, но пальцы болят просто адски!
Чуть в стороне, с задумчивым выражением лица, сидел Андрес. Я сел рядом с ним и спросил, не думает ли он, что ему стоит обратиться к медику. Он только покачал головой и ответил:
— Нет.
Я оставил его в покое и пересел к Греггу Халлигану, одному из наших новичков, который тоже сидел в одиночестве. У Грегга было грустное, как у побитой собаки, выражение лица, и я решил поднять ему настроение.
— Эй, парень, как дела, ты ведь не ранен? — спросил я, хлопая его рукой по спине.
— Не, я в порядке, наверное. Но у меня болит нога, — сказал он, оглядывая комнату, полную раненых людей. — Я сидел на ней всю дорогу от Барбадоса, и она затекла. Теперь она адски болит.
— Что ж, дай мне взглянуть на твою ногу, — сказал я, пытаясь свести все к шутке. — Может быть, все, что ей нужно, это небольшой массаж, чтобы она снова стала как новая. Какая из них?
Он выдвинул вперед левую ногу. Я взглянул на нее и сказал:
— Друг мой, у этой ноги есть все основания для боли. Ты ранен чуть ниже края ботинка. Пуля попала спереди и вошла примерно на полдюйма в глубину.
Он посмотрел вниз на свою ногу, немного пошевелил ею и с удивлением в голосе произнес:
— Черт возьми. Неудивительно, что она болит.
Его лицо почти сразу же просветлело. Ничто так не бодрит человека, как осознание того, что ты ранен. Мы наложили ему на ногу повязку.
Вертолет возвращался за нами, так что ходячие и легко раненые поднялись на борт, чтобы вернуться на остров и закончить свою работу. Рейнджеры уже находились в нескольких минутах от цели, и мы должны были помочь зачистить возвышенности над аэродромом, где им предстояло приземляться. До берега было меньше мили, поэтому мы пролетели над поверхностью воды в направлении конца аэродрома, выходящего в сторону моря. Несколько других вертолетов уже приземлилось, и ребята двинулись вверх по холмам, покрытым кустарником, чтобы уничтожить стрелков или пулеметы, которые могли помешать выброске парашютистов.
К нам присоединилась группа Дона Фини, и вместе мы переместились на один из хребтов, где, выстроившись цепью, начали продвигаться к самой высокой точке холма. Мы только добрались до вершины, как кто-то крикнул:
— Вон самолеты!
Я обернулся как раз вовремя, чтобы увидеть вереницу низко летящих с востока C-130. Но когда они приблизились к переднему краю аэродрома, первые два самолета были обстреляны из автоматических пушек. Ведущий самолет отвалил в сторону, но остальные продолжали приближаться, и тогда мы увидели, как из них в небо выходят рейнджеры. Они прыгали на такой низкой высоте, что их парашюты раскрывались лишь за несколько секунд до того, как они приземлялись. Черт возьми, захватывающее зрелище! Это была первая боевая парашютно-десантная операция со времен Второй мировой войны.
Мы быстро достали несколько сигнальных панелей для быстрого опознавания с воздуха, чтобы дать им знать, что здесь свои войска, и открыли огонь через хребет в направлении тех 23-миллиметровых зенитных пушек, чтобы создать зенитчикам повод для беспокойства. Первая волна самолетов выбросила около роты рейнджеров, и теперь транспортники кружили и возвращались для выброски второй волны десанта. Рейнджеры оказались разбросаны по всей длине взлетно-посадочной полосы длиной в десять тысяч футов, и только освободились
